Хочу вспомнить все - Марина Викторовна Линник Страница 48

упоминала, что мне так и не удалось ничего узнать о дальнейшей судьбе Софии Заварской. Вероятней всего, она умерла еще в конце семнадцатого года, не сумев перенести потерю родных. Потеряв все, кто-то сдается, сломленный злым роком, а кто-то, как я, решает стать орудием возмездия.

Глава 23

Утро первого мая выдалось теплым и солнечным. Я уже отвыкла от переменчивой московской погоды, поэтому, открыв утром шторы и увидев яркое солнце и голубое небо (и это после вчерашнего холода, пронизывающего ветра и моросящего дождя), сильно удивилась.

– Весна! – улыбнулась я. – Самое приятное, самое прекрасное время года. Все оживает, наполняется жизнью.

Весна, весна! как воздух чист!

Как ясен небосклон!

Своей лазурию живой

Слепит мне очи он.

Весна, весна! как высоко,

На крыльях ветерка,

Ласкаясь к солнечным лучам,

Летают облака! —

вслух прочитала я строки Баратынского.

– А, – вспомнила я немного погодя, – сегодня же не только праздник трудящихся, но и Пасха. Господь простил людям все их прегрешения… Он простил, Он всегда прощает детей своих. Но я не Бог, мне не дан дар всепрощения!

Как мы и условились с Петром Натановичем, в девять часов я спустилась в холл гостиницы. Там меня уже поджидали двое.

– Ну наконец, – весело поприветствовал меня Богданов. – А то мы уже заждались.

– Доброе утро, товарищи, – ответила я. – Я опоздала? Но мои часы показывают девять.

– Значит, это мы рано пришли… Вот, знакомьтесь: Лаврентий Ильич Жуков, можно по-простому – Лаврушка.

– Петр, что за фамильярность, – нахмурившись, прервал его друг.

– Извини, но уж больно имя-отчество у тебя сложное для иностранных гостей.

– Кому надо, тот произнесет, – огрызнулся Лаврентий, смерив меня взглядом с головы до ног. – Петр сказал, что вы пишете для европейских газет, которые сочувствуют и поддерживают нашу борьбу за светлое будущее?

– Да, это есть правда, – кивнула я, – поэтому я приехала в Москву, чтобы увидеть все своими глазами.

– Тогда вы выбрали подходящее время для поездки. Думаю, после сегодняшнего шествия многие колеблющиеся осознают нашу несокрушимую силу и выберут правильный путь. Я хочу, чтобы вы описали в своей статье все, что увидите сейчас. Рассказали о могуществе Советского государства…

– Лавруш, может, пойдем уже? – хлопнув друга по плечу, спросил Петро. – Девушка должна все увидеть своими глазами, а не слушать лекцию. В конце концов, мы не на митинге.

– Не надо перебивать меня, – холодно заметил Жуков.

– Скажите, пожалуйста, какой обидчивый… Да вы не обращайте на него внимания. Власть очень сильно меняет людей! Лаврентий никогда не был таким занудливым. Душевный был, добродушный паренек. Война изменила его… опять-таки нет, не война. Изменил его один случай… После него Лаврушка замкнулся в себе, стал угрюмым и мрачным.

«Неужели удача улыбнулась мне?» – не поверила я ушам и тут же поинтересовалась:

– Какой случай?

– Я расскажу тебе, когда закончится демонстрация, – пообещал Богданов, покосившись на Жукова. – А то тут товарищ начал нервничать… Все, уже идем, чего ты пузыришься?

Петр оказался прав: у Лаврентия воистину был невыносимый характер. Всю дорогу он разговаривал очень мало, лишь изредка отвечал на вопросы, которые задавала ему я. Да и то неохотно; чаще делал вид, что не слышит меня.

Придя на Красную площадь, я увидела такую толпу народа, что от неожиданности даже охнула.

– Что? Не могла представить подобного? – засмеялся Богданов. – То ли еще будет. Лавруш, а где наши места? Ты обещал предоставить…

– Обещал, значит, сделаю, – перебил его Жуков, недовольно поглядев на товарища.

– Почему вы терпите его грубые манеры? – не удержалась я. – Очень плохой характер. Вздорный!

– Да как сказать… во-первых, я чувствую вину. Из-за меня и Семенова Лаврентий… ну, так скажем, слишком быстро повзрослел, душой очерствел. А во-вторых, пообещал я одному человеку приглядеть за ним. Вот теперь и несу непосильную ношу. Да ладно! Нормальный он парень. Я уже говорил: как напьется – душа компании. Еще увидите… Да, мы идем, Лаврушка.

Жуков не соврал: вид на площадь с наших мест, отведенных для важных гостей, был отличным. На мавзолее, сделанном из дерева и имеющем форму куба[38], увенчанного трехступенчатой пирамидой, стояло все высшее руководство страны.

– Вон, смотри, – указывая рукой на трибуны, проговорил Богданов, – это Калинин, Сталин, Енукидзе. За ними, такой тщедушный маленький человечек, – Томский, председатель профсоюзов… Далее представители Коминтерна и Профинтерна.

– Ингрид, вы лучше сюда поглядите. Парад уже начался, – перебил его Жуков, указывая на скачущего по Красной площади наездника. – Это Ворошилов, народный комиссар по военным и морским делам и председатель Реввоенсовета нашей страны. Сейчас он будет объезжать войска, потом выступит с речью, а немного погодя примет присягу у новобранцев.

Сказать по правде, меня на самом деле поразил масштаб торжеств. Ничего подобного я никогда и нигде не наблюдала. Петр и Жуков, воодушевившись действом, попеременно комментировали происходящее.

– Сейчас закончат принимать присягу, и ты такое увидишь! Обязательно напиши в своей газетке о параде. Пусть ТАМ поймут, что мы готовы грудью защищать идеи революции.

– Да-да, смотрите. – Глаза Лаврентия загорелись фанатичным огнем. – Вон идут защитники Московского гарнизона. Они склоняют палаши, знамена и флаги перед лидером мирового пролетариата, великим человеком. После пойдут курсанты, моряки и кавалерия. Я слышал, в этом году эскадроны захотели проехать мимо трибун, распределив коней по мастям: сивые, буланые и вороные. Зрелище будет незабываемое. Так что, что бы там ни брехали проклятые капиталисты о том, что мы тут с голоду пухнем, все ложь!

А тем временем парад продолжался. Колонны всё шли и шли одна за другой: пехота, конники, тачанки с пулеметами, с легкими и тяжелыми орудиями, за ними обозы. И наконец, послышался страшный лязг. Опустевшая площадь наполнилась гулом, брусчатка застонала – на нее выехали первые советские танки, получившие название «Рено-Русский»[39]. Откровенно говоря, у меня побежали мурашки по коже, когда я увидела, как стальные чудовища «отдают честь» мертвому вождю, задерживаясь на какое-то мгновение перед входом в мавзолей.

– Глядите, Ингрид, а вот и наши эскадрильи аэропланов, – указал на точки в небе Жуков. – Сейчас они пролетят над трибунами так низко, что вы даже сможете разглядеть пилота. Мастерство!

Когда закончился военный парад, началось еще более грандиозное шествие рабочих. Перед каждой колонной плескалось знамя, за ним шли дети.

– Кто есть эти дети? – с изумлением спросила я. – Они работают на заводах? Но детский труд запрещен! Невозможно!

– Это он у нас запрещен, – глухо отозвался Жуков, – в Стране Советов. А в капиталистических странах, в которых притесняют и угнетают рабочий класс, дети работают наравне со