Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин Страница 47

выбил батогом у двери и оставил вымораживаться на снегу, а белье прикопал в сугроб. Избенка натопилась, от жары трещали волосы на голове. Раскаленные камни загрузил с истопки в бочку с водою и принялся шоркать парнишку… Петруха заматерел, и Проне трудно было поначалу совладать с дикошерстным подростком, пока не сломался. Парня мучило и корежило, ломали черти, и сердце выскакивало наружу; он отбивался как мог, блажил, ревел благоматом, уливался слезьми, молил Шуваева оставить в своей шкуре, – так не желал заползать в бочку с горячей водою, прощаться со своей девкою; чуял душою, что Знобея где-то таится в ближнем распадке, с тоскою нюхая горьковатый избяной дух из трубы, плывущий к заливу. Готова, наверное, кинуться в объятия, только поджидала нужную минуту.

Но сила солому долит. Проня был мезенским мореходцем-сказителем, он прошел огни и воды и медные трубы, всего навидался на своем веку и всего наслушался, хотя и был уже немолод, но по нынешним численникам не шибко и стар (под пятьдесят), коли женился на молодой вдове Фёкле, которой был намного старше, и жили они, как говорили святцы, как Петр и Феврония, в почитании и уважении, и сошлись по любви. Были у Прони свои дети и внуки от прежней жены (покоенки), которые тоже ходили «по путям и пели старины».

В застрехе в сенях, под кровлею, Проня нашел охвостья старых березовых веников, и когда охаживал Петруху по спине и плечам, высекая багровые рубцы, то как бы спасал от иродовой девки своего сына Федку, сейчас зимовавшего на Матке… Он лупил Петруху не жалеючи, а тот вопил, закрывая плечи руками:

«Проня-а, не задий меня, все костки болят… прошу за-ради Христа! Проня-а, пощади, не сымай шкуру! Ты что, с ума сшел, скотина? – вдруг взъярился, вызверился Петруха, угловатый, лобастый, с широкими прямыми плечами, полез из бочки молодым бычком, упрямо выставив голову, но Прокопий, не чинясь, пихнул Петруху в лоб обратно в парильню.

«Сиди тамотки, фулиган, пока не зашиб. Ишь, выставка, тоже мне, моду взял – не слушаться старшего. Забыл, где находишься? Тут тебе не кабакчтобы шириться, кулаки чесать, тут воля не своя. Я тебе тутока и Бог, и батько с дедкой. Да за такие похмычки раньше неслуха на каленые уголья голым задом садили и причинное место щипцами рвали, – пригрозил Проня Шуваев; наскоро придумал наказание Пётре, какое неожиданно ульнуло на язык.

Не больно охота Проне варзаться с дикошерстным парнем, что взбрендил головою, и не вем куда, в какую сторону кинет его беспутье. Сам устал, нет места живого в теле, так угваздался, не ближний путь одолели; но и «нужного» человека не кинешь. Не нами говорено, и в церкви о том же толкуют: «Помоги нужному (в нужде который) – и тебе возблагодарится… Нужному помощь дал, тебе отплата сторицей. Таков закон жизни.»

…Проня знал, что никакой потачки Петрухе сейчас давать нельзя, проклятую иродову девку надо вышибать из парня березовой клюкой по бачинам, секчи плетью не по одному разу на день, ставить на правеж, чтобы выбить дурь.

«А ты поплачь, дитятко, ты пореви, сними тягость с души – легче станет. Эвон, какой детина вымахал в считанные дни, мать-то, поди, и не узнает», – сладким голосом увещевал Проня, шоркая, охаживая жесткой мочалкой спину.

Вдруг подумалось: мой-то Федка экий же, откуда что и взялось, давно ли дристун был, под стол пеши без портков ходил, а в прошлую осень уже спровадил на Матку. Видом большой вроде как, а мозгов-то с ноготь. Николи ума не нажил…

«Вылезай, парничок, хватит нежиться… Эх, Петруха, совсем ты дитя. – Дал парню чистые портки, рубаху. – Залезай в постелю, пока угревно. – И вдруг спросил: – А ты хоть знаешь, чем девка-то пахнет?»

«Я что, нюхал, что ли? – Пётру одолевал сон. Девка Знобея шатнулась и тихо поплыла прочь, и у парня не нашлось сил удержать ее возле. Еще просипел уже с закрытыми глазами: «А кабыть ничем».

«А вот и зря, плохо нюхал… Живое, Петруха, пахнет живым: пахнет избой, обрядней, молоком; девка молодая семьей пахнет, вот она какая… А ты воздух лапал, за пустое хватался. А пустое место не ухватишь, не обнадежишься».

Петруха вдруг очнулся, закостенел, зачужел лицом, знать не понравилось, что так низко обходились с его Знобеей:

«А кабыть и верно, за пустое цеплялся, – на миг растерялся Пётра, но тут же спохватился: – Так почто кочедык-то до крови стер?» – выпалил с недоумением, удивляясь своему признанию, прислушался к распаренному телу: где-то внутри, под самым сердцем, внезапно заекало, заиграла волынка, из глаз потекла слеза. Пётра отвернулся к стене с мокрым лицом, затих, как умер. А со спящим какая говоря.

И Проня повел разговор сам с собою, будто старину запел…

Трудное это дело – поставить ребенка на ноги, чтобы на своих двоих по жизни зашагал. Главное, блюди стариковское правило: родитель к дурному не столкнет. Отцово знание делу учит. Сызмала помню, как отец показал, как молоток в руках держать и гвоздь забивать, не придерживая рукою, чтобы пальцы не уколотить до кровавых ран… (Вот и я Федку тому первому делу учил. Дал старого гвоздья, чурку поставил – колоти, сынок. И давай, Федюня, забивать гвозди, куда глаз глянет. Навострился вгонять гвоздь по самую шляпку с одного удара.) Настал второй урок. А было мне лет шесть, вручил батько маленький топорик, что лучину щепать. Показал, как держать за ратовище, тесать палки, чтобы самому пальцы не порубить. И никакого страха у родителей – мужик растет.

Семилеткой уже карбас помогал шить: то подай, иное – оттащи, поддержи, отпили, сними мерку, подай отвес, ошкури бревно, отнеси щепу в избу на истопку, подмети двор после работы, прибери инструмент… Десятки всяких просьб найдется, куда уткнется в помощь малой, и вдруг обнаружится за шитьем карбаса, что без мальчонки никуда. Сполнилось восемь – отец на промысел взял, на ближнюю рыбалку, в устье Мезени на камбалу: зимой на навагу, уже не забава, а промысел; камбалок, харюсков достанешь, домой на варю присмекаешь, а в десять уже на тоню сел с отцом по семгу, невод ставить, рыбу чистить, уху варить. А там, глядишь, уже зуйком на Мурман по треску, наживщиком в карбас, уже возле моря; тут перепадает первая трудовая копейка и свежина в дом; несешь матери, а для нее столько радости, от счастия глаза светятся, незабытное мгновение, когда мати, лаская по голове, говорит через слезу: «Слава Богу, наживщик в доме вырос». А дальше и на весновку взяли. Это вроде и