Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин Страница 44

виски и рома на лице набухли пузыри, голубые глаза померкли; беспутная девка не берегла мальчонку, но лишь подливала в ендову вина, убрав за сголовьице берестяный корчик, сплетенный в память отцовыми руками. Обиделась Знобея, ушла, растаяла, как дым, снова превратилась в призрак.

И вот нынче жил Пётра наодинку, сам собою. Сбродил на ближние кулемки, полные чунки песцов приволок в изобку, затопил каменицу, сел обдирать. Тут в дверь постучали – вроде никого не ожидалось на краю света. Зашел заметеленный по самые глаза мужик, по одежонке, «кабыть», свой, оббил о колено шапку-мезенку: «Здорово ночевали, хозява!» – «Коли здорово – проходи. Сказывай, чей да куда… Дверь-то закрывать надо», – прикрикнул Пётра. «Не признал что ли, Петруха? Совсем сдичал… Вонищи-то развел, хоть топор вешай. Цынготных девок привечаешь? Они такой вонькой дух шибко любят», – Проня Шуваев прошел к оконцу, резко отдернул волочильную доску, пламя сальницы метнулось и чуть не умерло. Старик обмял широкую бороду, сбил с бровей снежную куделю.….

Проня приобнял Макаля, Петруха по-детски ткнулся ему в грудь, неожиданно всхлипнул; уже потерял веру, что придут покрутчики с Магдалины и вызволят из добровольного затвора.

«А Илья-то помер. А я его прикопал», – плакал Пётра, размазывая слезы по грязным щекам. Он плакал, взрыдывая, и долго не мог уняться. Проня вынул из-под бурзунка старинный медный складенек кимженского литья, поцеловал Николая Угодника: «Царствия тебе небесного, моли Бога о нас…» Прочитал «Отче наш». И замолчал. Все долгие разговоры ждали впереди.

«Давай пособлю», – сказал Проня, принялся деловито обдирать песцов, скоблить мездру: получалось у него ловко и споро. Полвека прожил на морях. Порою взглядывал на Пётру, плохо признавая мальчишку, внука кормщика, что поверстался в Мезени на промысел и на Груманте сел на разволочную избушку. Не болен ли цингою, что-то странное с ним «деется», как бы не в своем уме Макалёнок, откуль взялась борода и под глазами шишки, как у пьяницы-лесовика… За три месяца выстарился парень, как за три года, да и повадки мужичьи… Но пока не стоит дергать парня. Сам все расскажет.

Только один раз спросил: «С тобою-то все ладно?» Пётра согласно кивнул, швыркая носом, унимая слезы, мял просохшие шкурки, то и дело вытирал лицо голубой шерстью. Знобея загоняла в кулемки только голубых песцов. И это тоже показалось Проне из Нижи в диво: обычно угодят в кулемник до Сретения, ну, с десяток дорогих песцов за всю грумантскую ночь.

Прокопий Шуваев затянул песню, что слышал от известного морехода Ивана Старостина: сам ли сочинил кормщик, или от кого перенял, того Проня из Нижи, имевший память необыкновенную, не знал, но запомнил песню от Грумантского старожильца сразу, однажды побывав в его становье на Малых Бурунах:

Колотился я на Груманте

Довольны годочки.

Не морозы там страшат,

Страшит темна ночка.

Там с Михайлы, с ноября,

Долга ночь настанет,

И до Сретения дня

Зоря не проглянет.

Там о полдень и о полночь.

Светит сила звездна.

Спит в молчании гробовом

Океанска бездна.

Там сполохи пречудно

Пуще звезд играют.

Разноогненным пожаром

Небо зажигают.

И еще в пустыне той

Была мне отрада,

Что с собой припасены

Чернило и бумага.

Молчит Грумант, молчит берег.

Молчит вся Вселенна.

И в пустыне той изба

Льдиной покровенна.

Я в пустой избе один,

А скуки не знаю.

Я хотя простолюдин,

Книгу составляю.

Не кажу я книге сей

Печального виду.

Я не списываю тут

Людскую обиду.

Тем-то я и похвалю

Пустынную хижу,

Что изменной образины

Никогда не вижу.

Краше будет сплановать

Здешних мест фигуру,

Достоверно описать

Груманта натуру.

Груманлански господа,

Белые медведи, —

Порядовые мои

Ближние соседи.

Я соседей дорогих

Пулей угощаю.

Кладовой запас сверять

Их не допущаю.

Раз с таковским гостеньком

Бился врукопашну.

В сенях гостьюшку убил,

Медведицу страшну.

Из оленьих шкур одежду

Шью на мелку строчку,

Убавляю за работой

Кромешную ночку.

Месяцам учет веду

По лунному свету

И от полдня розню ночь

По звездному бегу.

Из моржового тинка

Делаю игрушки:

Веретенца, гребешки,

Детски побрякушки.

От товарищей один,

А не ведал скуки,

Потому что не спущал

Праздно свои руки.

Снасть резную отложу,

Обувь ушиваю.

Про быванье про свое

Песню пропеваю…

…Я пишу не роман в образах и картинах, но документальное полотно с художественными заставками, чтобы чтение не стало унылым, скучным занятием «из-под палки», но и в подробностях не нарушалась суровая правда жизни, в которой вырастали мезенские поморы сотни лет. Ведь это был не рядовой случай из рук вон, жестокий, опасный и страшный, когда даже от одного чтения волосы на голове шевелятся и вспыхивают пламенем от ужаса. «Да неужели такое возможно?» – подумает иной читатель. Хотя воссоздать его во всей правде не хватит, братцы мои, никакого таланту, но стоит однажды пережить его, чтобы понять весь бытовой героизм русского народа, с каким и добывался для прожития хлеб наш насущный.

Ведь буквально через несколько лет в этих же местах, на западном берегу Груманта, погибла от цинги ватага мезенских и кемских промышленников: из четырнадцати мужиков выжил один, хотя все зверобои пили от скорбута «ставку», горячую оленью кровь, ели сырое мясо, ягоду-морошку, чеснок, лук, не залеживались в постелях, но труждались, насколько хватало сил, слушались кормщика и подкормщика, бродили по кулемникам за песцом, били моржа и ошкуя и все скончались от скорбута. Но один их товарищ выжил. То же самое случилось и на Шараповых Кошках, когда от цинги умерли двенадцать человек, но выжили двое… Подобное несчастие настигло экспедицию адмирала Чичагова: от скорбута скончались половина экипажа с трех кораблей…

А вот знаменитый мореходец Иван Старостин жил в одиночестве на Малых Бурунах четверть века до преклонного возраста и сохранил ясность ума и здоровье. В памяти поморов сохранился облик Старостина: «Это был толстый краснощекий беловолосый старик, всегда веселый, радостный, маленького роста, славный своими зимовками на Груманте. Он промышлял в районе Грин-Харбура, когда-то богатого белухами и моржами». Здесь Старостин провел тридцать две зимы, из них пятнадцать – подряд. Старостин скончался в 1826 году