Журавушки - Михаил Иванович Смирнов Страница 41

Фадеев замолчал, задумавшись, потом обвел взглядом деревню. – Вот сижу, на нашу деревню гляжу, что уходит жизнь из нее и все больше появляется журавушек в небесах, и прошлое время вспоминаю. Сегодня разведрило. Чуток покопался, пока ветром землю продуло. Дожди зарядят, не токмо копать, из дома нос не высунешь, а там зима на подходе. Вот и тороплюсь… А что тебя принесло? Мимо шел или ко мне лыжи навострил? Вроде ничего у меня не оставил, да и я ничего не должен.

И исподлобья хмуро взглянул на соседа.

– Твоя правда. Я вот тоже ночами не сплю. Вроде задремаю, ан нет, глаза вытаращу и лежу. Чего тока до утра не передумаешь. Видать, чем старше становишься, тем больше всяких думок в башке скапливается. И лежишь и думаешь… – Старик поправил зимнюю старую шапку, потом оглянулся, вдаль посмотрел и снова на Ефима. – Я это… О, зараза такая, уж забыл, зачем пришел к тебе… А, вспомнил! Совсем голова не работает. Это после контузии. Здесь помню, а тут пусто, а там вообще свистулька стоит, что влетает, со свистом улетает, а если выпью, вообще не знаю, что могу натворить. Эх, война сволочная! Вроде давно закончилась, а журавушек с каждым разом становится больше. Курлыкают, душу тревожат, а ночью придут товарищи, с кем воевал, кто остался там, на поле боя, стоят и смотрят на тебя. Глаза откроешь и не поймешь, где находишься – дома или в окопе с ними. Вот и ты свою Марийку потерял. Так и вдовствуешь всю жизнюшку. Эх, жизня, растуды твою качель!..

И сосед нахмурился, сплюнул под ноги и тут же растер – знал, что дядька Ефим не любил, когда плюют на родную землю. Не задумываясь, может по шее влепить, а рука у него тяжелая…

– Цыц, Тихон! – рявкнул Ефим Фадеев, и было видно, что до сей поры не может забыть свою Марийку. – Цыц, сказал, а то быстро язык укорочу. Ты меня знаешь.

И взгляд: колючий, тяжелый – больной.

– А что я сказал? – развел руками дед Тихон. – Это жизнь, и всем нужно жить, а ты бултыхаешься как незнамо что в проруби. Приводил двух баб – и те сбежали от такого мужика. Живешь – ни себе, ни людям…

Сказал и еще дальше отошел от забора, зная тяжелый характер Ефима.

– У, злыдень! Вот попомни, дождешься у меня. Раньше отлуп давал, а сейчас тем более разукрашу. Ты не влезай, куда собака нос не сует, а лучше своей башкой займись. Молотишь незнамо что, – перебил его Ефим. – Попроси Андрюшку, чтобы в городе таблетки для головы взял. А то в уборную зайдешь и в самый что ни на есть нужный момент забудешь, зачем пришел. Вот уж твоя бабка отыграется на тебе!

– О, дурень, что болтаешь-то! – заворчал старик Тихон. – Накаркаешь ишо, а бабке моей мучиться. Тебе только позубоскалить. Детство в одном месте заиграло, что ли? Всю жизнь с мордой хмурой проходил, а сейчас решил на смех поднять, – и опять насупился, замолчал, а потом шлепнул по голове. – О, чуть снова не забыл… Я что хотел сказать… К деду Илье приезжает сын. Ну, тот, который без вести пропадал, а потом выяснилось, что срок мотал в лагерях.

– Да ну, не может быть! – отмахнулся дядька Ефим. – Столько лет ни слуху ни духу, а сейчас объявился? Где же Матюшку носило эти годы? Война давным-давно закончилась, все васильевские мужики давно вернулись, даже те, кого уже и ждать перестали, а он только появился. Странно…

И пожал худыми плечами.

– Вот и я говорю, что странно, – задребезжал голос старика Тихона. – Это моя бабка сказала. А еще говорила, будто Матвея в прошлом годе видели в городе. Да ну, не могли обознаться, – старик отмахнулся. – Лоб в лоб столкнулись, а Матвей голову опустил, когда его окликнули, и зашел в какую-то контору. Самое интересное, что был в городе, а к родителям не заехал. Почему? Что он делал в городе, а? А сейчас приезжает будто впервые… Вот и я говорю, что странно. Моя старуха все новости деревенские знает. Хоть радио не включай. Все разложит по полочкам. Она сказала…

– А она откуда узнала? – снова перебил дядька Ефим. – Сорока на хвосте принесла?

– Ну не знаю, сорока или не сорока, а факт тот, что Матвейка приедет, тока не знамо, когда, – обиженно пробубнил старик Тихон. – Чать, завтра объявится. Дед Илья велел всем сыновьям и зятьям срочно приехать. Встречу готовят. Видать, гулять будут, а может, раздерутся – не знаю…

Он еще немного потоптался возле забора, потом махнул рукой и побрел в сторону своего дома.

Ефим Фадеев растер грудь. Разбередил душу старый Тихон. Напомнил про Марийку. Да что напоминать, если он до сих пор ее помнит. Помнит такой, как в прошлом – тоненькой, словно тростинка, и слова не забыл, как она убивалась, что больше не встретятся. Видать, бабьи души знают наперед, что произойдет.

Ефим много лет и в любую погоду приходил на речку Ветвянку. Туда, где она утопла. Если не нашли, значит, она живая. В журавушку душа переселилась. И кружит она над деревней, и курлыкает рядом с Ефимом, словно хотела сказать, что вот же я, твоя Марийка. А потом улетала, чтобы в следующий раз вновь вернуться. Пусть так и будет. И Ефим ходил туда. Присядет на берегу возле креста, который там поставили, положит букетик ромашек в воду. Смотрит, как они кружатся на поверхности, уплывая все дальше и дальше, а сам в это время разговаривал с ней, словно с цветами свои письма отправлял. Обо всем говорил. Как она раньше в письмах. И он разговаривал словно с живой. Обо всем рассказывал. О солдатах, вернувшихся с войны, о ребятах – детдомовцах, в глаза которых не мог смотреть, потому что душу жгли. Да обо всем рассказывал. И уходил, а на душе легче становилось, словно и правда рядом с ней посидел. А может, и правда она рядышком была, а он не заметил…

И Ефим закрутил головой, будто хотел Марийку увидеть, заулыбался, когда заметил журавля вдалеке, а потом вздохнул, и поникли плечи, и опять хмурая маска на лице…

Утром, едва дядька Ефим собрался в сад, чтобы снова повозиться в земле, пока стоит погода, на улице кто-то промелькнул. Ефим приостановился. Приложив ладонь к глазам, всмотрелся. И, правда, по узкой тропке шагал Семен. Медленно шагал. Хмурился, курил и о чем-то думал. Дядька Ефим хотел было уйти, но все же окликнул, когда Семен проходил возле его дома.