Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев Страница 400

Сам царь одет в белые ризы, сверху донизу залитые жемчугами и чудовищными камнями. На шее — отложное ожерелье, унизанное алмазами и рубинами, так и ломит, кажется, молодую, здоровую шею проходимца. На груди у проходимца — большой яхонтовый крест на кованой золотой цепи. В правой руке проходимца — скипетр — «скифетро» — дрожит оно немножко — заряжен проходимец. На круглой голове проходимца плотно сидит массивный царский венец... О, проходимец! Проходимец! Какая мать тебя выродила, на чьих грудях вспоилось такое удивительное детище! Молодое лицо подёргивается. Глаза немножко стоячие, словно бы остекленели. Настоящая икона в ризе, а не человек. Нет, не икона: словно бы от нетерпения, он попеременно берёт в правую белую с веснушками руку то «скифетро», то государственное «яблоко» с крестом — державу... Целое царство в руке, и он, подержав его, нетерпеливо передаёт в руки Шуйскому — страшному Шуйскому, Василию, который стоит, аки агнец кроткий. Это не тот Димитрий, что сейчас только ползал у ног девушки... О, девичьи ноги! Чья голова не склонялась перед вами?

В правую сторону от Димитрия сидит освещённый собор весь: патриарх Игнатий, посаженный этим мальчишкой на патриарший престол вместо старика Иова, восседает на чёрнобархатном троне, и сам — в чёрнобархатной рясе, по разрезу и по подолу усыпанной в добрую ладонь шириной жемчугами бурмицкими и камнями самоцветными — как огонь горят они на чёрном бархате. В правой руке святителя посох высокий с золотыми змиями на верхушке и с крестом. Перед ним рясофорец держит массивное серебряное блюдо, а на блюде золотой крест с мощами и камнями и серебряный сосуд со святой водой и кропилом в золотой рукоятке. Дальше — святые отцы: епископы, архиепископы, митрополиты. Сколько золота на ризах, сколько серебра в бородах, сколько кротости и благочестия на лицах, сколько лукавства в сердцах! А там снова золото и серебрю, да седые бороды, да лукавые головы — бояре, окольничьи да думные дворяне.

В золотую палату, в это сонмище бояр входят польские послы. Их вводит окольничий Григорий Микулин — русая борода, рысьи глаза, медовые уста. Послы низко кланяются.

— Его королевского польского величества великие послы пан Микулай Олесницкий, староста малогосский, и пан Александр Корвин-Гонсевский челом бьют великому государю, Димитрию Ивановичу, цесарю, великому князю всеа Русии и всех татарских царств и иных подчинённых Московскому царству государств государю, царю и обладателю, — возглашает Микулин — медовые уста.

Димитрий не шелохнётся — только глаза изобличают, что это не икона в окладе. Вперёд выступает Олесницкий.

— Его королевское величество, государь мой и повелитель, Сигизмунд, Божиею милостию король польский и иных, посылает поздравление, изъявляет братскую любовь и желает всякого счастья великому князю московскому...

«Великому князю... Только!..» Молния пробегает по стоячим глазам проходимца — он приподнимается на троне, вскидывает нетерпеливо вверх глазами — Шуйский снимает с его головы корону. Старый Шуйский знает, что это значит: обожжённый царь хочет сам говорить — вступить в прение с послами, ссадить их, а в короне ему говорить нельзя.

Пока Олесницкий говорил дальше, Димитрий лихорадочно брался то за державу — яблоко, то за скипетр, так что Шуйский не успевал подавать ему то и другое. «А — обожгли, обожгли молодца» — злорадно думала старая лиса с лицом агнца пасхального.

Олесницкий кончил и подал старику Власьеву грамоту. О! Не провести этого продувного старика: он видит подпись на грамоте — «Описка в титуле... Не весь титул...» Подходит к царю и показывает эту надпись царю, не распечатывая пакета. Снова молния в глазах проходимца. Он отворачивается от грамоты — и Власьев уж знает, что ему делать.

— Николай и Александр, послы от его величества Жигимонта, короля польского и великого князя литовского, к его величеству непобедимому самодержцу! — громко, отчётливо возглашает он. — Вы вручили нам грамоту, на которой нет цесарского величества. Эта грамота писана от его величества короля Жигимонта к какому-то князю Русии. Его величество есть цесарь на своих государствах, и вы везите эту грамоту назад, и отдайте его величеству королю Жигимонту обратно.

«Яблоко» и «скифетро» так и ходят то к проходимцу, то к Шуйскому. Быть буре!

— Я принимаю с должным почтением грамоту в том виде, в каком дал её в руки Афанасья Ивановича, и возвращу её королю, которым, ваше величество, пренебрегаете, отказываясь принять его грамоту, — гордо отвечал Олесницний. — Это первый случай во всём христианском мире, чтоб монарх не оказал справедливого уважения королевскому титулу, признаваемому много столетий всеми государствами света, и не принял королевской грамоты. Ваше господарское величество не воздаёте должного его величеству королю Речи Посполитой, сидя на том престоле, на котором вы посажены при дивном содействии Божией милостью польского короля и помощью польского народа. Ваше господарское величество слишком скоро забыли эти благодеяния и оскорбляете не только его королевское величество, всю Речь Посполитую и нас, послов его величества, но и тех честных поляков, которые стоят пред лицом вашего величества, и всё отечество наше. Мы не станем далее излагать цели нашего посольства и просим приказать проводить нас к нашему помещению.

Яхонтовый крест на груди царя усиленно поднимался и опускался. Грудь дышала тяжело — воздуху не хватало... Обида... Не полный титул... Попрёк... А давно ли под заборами ходил? О! Это так скоро забывается.

Нет, не вытерпел! Заговорила живая икона.

— Неприлично монархам, сидя на троне, вступать в разговоры с послами, — заговорила икона на троне. — Но нас приводит к тому уменьшение титулов наших со стороны польского короля. Объявляю и повторяю: мы не князь, не господарь, не царь! Мы — император и цесарь на своих пространных государствах! Мы приняли этот титул от самого Бога и пользуемся им не на словах, как некоторые делают (о! Поляки поняли, куда послан удар), а на самом деле. Ни ассирийские, ни мидийские монархи, ни римские цезари не имели более справедливого права на свой титул, как мы. Не только мы не были князем, либо господарем, но, по милости Божией, имеем под собой, у стремени нашего, служащих нам князей, господарей и даже царей. Нет нам равного в краях полуночных. Здесь нами повелевает один Бог. И мы сами так себя именуем, и все монархи и императоры писали