Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев Страница 396

Неодолимая сила привела теперь эту тень сюда, на Русскую землю, и поставила над Москвой.

И видится Грозному Москва в необычайном оживлении. Та же, да не та же она. Новые дворцы в Кремле — невиданные, а многих палат и следу не осталось. И лица все незнакомые. Ох, лучше бы в могилу — да могила не принимает.

И видятся Грозному необычайные шатры, разбитые под Москвой, на широком лугу у Вязёмы, — невиданные шатры, целый Кремль из шатров, блистающих неизмечтанной красотой и пестротой. И высится над всеми шатрами один громадный и роскошный шатёр, словно бы белый лебедь промеж серенькими утятками, и обхватывают его, словно красные девицы и добрые молодцы, играющие в «заплетися, плетень, заплетися», другие, меньшие шатры, с полотняной стеной и полотняными на ней башнями.

Что ж это за шатры и для кого они? И что это за сотни и тысячи народу, конные и пешие, снующие у шатров? И всё это нерусские люди в нерусском одеянии, с нерусскими обликами, — и речь слышится нерусская... А какой табор богатых повозок, кибиток и роскошных, разрисованных яркими красками и украшенных золотом и серебром колясок и карет — и всё невиданного, не русского, заморского дела и заморского виду! И валит к тому необычному табору толпами из Москвы и окрестностей её московский народ. И вокруг табора стоят тысячи конников в богатых кафтанах и с блестящим оружием. А музыка-то заливается! Господи! И бубны, и сурьмы, и домры, и накры, и литавры, и барабаны — тысячи голодных волков, стаи собак и стада кошек не в состоянии были бы заглушить этого рёва, лая, воя и мяукания, издаваемого сурьмами, домрами, и накрами, им же несть числа. И мятётся тень Грозного в облачке, на синеве московского неба, трепещет облачко, словно бы живое...

И хлынула из Москвы вереницы всадников — бояре и думные дворяне в золотном платье, обрызганном жемчугами и яхонтами, с дорогими перевязями, на дорогих конях в дорогой сбруе, а за ними — толпы холопей изнаряженных, изукрашенных. И едет ещё невиданная на сём свете, уму непостижимая по великолепию, царская каптана, запряжённая десятью царскими аргамаками — белые в яблоках, лучшие аргамаки, выхоленные на царских кобыличьих конюшнях. И за каптаною ведут коня невиданного — золото на чепраке, золото на узде, золото на нагруднике, золото на наколенках, золото — стремена.

«Куда везут моё добро? Кому ведут моих коней? Кому несут моё золото мои холопишки?» — мятётся тень Грозного на синеве безоблачного неба московского.

«А! Федька Мстиславской! Федюшка-ротозей, холопишко! — узнает тень Грозного своего бывшего холопа, Мстиславского. — Это ты, вор, тащишь моё добро».

И облачко трепещет — так бы, кажется, и распалось дождём на изменников.

Федька Мстиславской, сойдя с коня и отдав его под уздцы холопу, почтительно входит в самый большой шатёр. За ним все бояре и думные дворяне. Кто ж такой там в шатре? Не царь ли? О, вестимо, царь. Да кто теперь царь на Москве после меня? Божиею милостью государя и великого князя Ивана Васильевича всеа Русии от востока и запада, севера и юга? Кто ж другой — вестимо, Федька убогий, сын мой. А може, Уарушка уж, Митя маленькой? Какой махонький он был, как я в Бозе почил... в Бозе... Ох, тяжко это почивание в Бозе по грехом нашим...»

Кто же это выходит из шатра? Жена лепообразна, вся в злате и каменьях блистающих... В белых розах, аки одеяние ангела... Черноволоса, черноглаза, белолица... Точно моя Василиса Мелентьева, что зарезал я... Ох, много я перерезал... Нет, это не Василисушка... Словно бы моя Марьюшка Темрюковна... А словно бы и моя Машка Долгорукая, что утоплена мной... Кто ж это такая сия Леповид?..

И выходят из шатра большого и из шатров малых другие жёны, богато одетые, и мужья, златом и сребром окованы. О, как много народу, как много блеску! И Федька Мстиславской выходит без шапки, и бояре, и думные дворяне без шапок — все без шапок... «Словно бы это я сам, царь, Иван Васильевич, выходил... Ишь ты, какая Леповида, как важно глядит и никому не кланяется... Фу-ты на-ты...»

И выходит из шатра лях толстый, много ляхов выходит. «Зачем ляхи в моей земле? Вот я вас, проклятые! Андрюшку Курбского схоронили от меня... Я вас всех клюкой железной, идолы!»

И тень Грозного мечется в облаке белом, дрожит, а на землю спуститься не может, чтобы посохом всех, посохом!

К толстому ляху подводят богатырского коня в невиданной сбруе — и чепрак, и весь набор горят червонным золотом, каменьями и серебром под чернетью.

Федька Мстиславской сажает Леповиду и другую жену изукрашенну в золотую каптану, везомую десятью лошадьми — белые в яблоках. Что за кони! Что за каптана! А сколько сот других каптан и колясок!

Поезд двинулся к Земляному городу. По обеим сторонам пути стоят стрельцы пешие, дьяволы усатые и бородатые, в красных суконных кафтанах, словно в стихарях, с белыми перевязями на груди и держа длинные ружья с красными ложами... Словно мак, краснеются кафтаны стрелецкие. Дальше стоят, как статуи на конях, конные стрельцы и дети боярские, по одну сторону с луками и стрелами, по другую с ружьями — и всё это горит красным цветом и блестит сталью гранёной, инда старым глазам Г розного больно. «Мои стрельцы, подлецы! Кому это служат они ноне?» А дальше не мои ж — это польские гусары. У, проклятые полячишки! Схоронили моего изменника Андрюшку Курбского... Гусары на конях с пиками в руках — древка пик красные, а около самых копейных лезвий белые перевязи ветерком колышутся. А музыка-то, музыка гремит и верещит! Трубят трубы на все голоса, бьют литавры, словно бы хотели разрушить стены Иерихона. Но это не Иерихон, а Москва белокаменная.

Невиданный поезд вступает в Земляной город, Никитскими воротами вступает в Белый, а там в Китай-город и через Красную площадь в Кремль.

Волшебный вид! Тень Грозного так и замерла в высоте, взирая на эту картину. Ему вспомнилось его собственное вшествие в Москву после взятия Казани. «О, Господи! Как это давно было и как хорошо было тогда, Боже всесильный».

Вперёд идут думные дворяне и дети боярские, и впереди всех Афанасий Власьев, великий дьяк, да князь Василий Рубец-Масальский да Михайло Нагой... Всех их узнал Грозный. «А! Офонько Власьев — продувная выжига, что