Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев Страница 39

Завтрака не дождались. Немцы появились раньше. Верней, брызгая синими искрами во все стороны, невысоко поднялась ракета и погасла. Но танки не появились, пока совсем не рассвело. А когда появились, лейтенант, не отрывая бинокль от глаз, стал их считать. Сбился, начал снова, махнул рукой, опустил бинокль и, не отрывая взгляда от танков, тревожным голосом скомандовал:

– Орудия к бою!

– Клац.

Знакомый звук донёс, что снаряд в стволе и наводчик крутит маховики, двигая ствол за первым танком, ждёт команды «Огонь!».

Но лейтенант молчал, боясь, что первый снаряд уйдёт в никуда, не навредив танку.

В утреннем полутумане они были почти не видны, только тарахтение двигателей говорило о том, что они ползут на батарею. И первый, браво шлёпая гусеницами по лужам, спешил навстречу своей гибели или победе.

В бою есть такой момент, когда ещё никто не стреляет. И эта минутная тишина успокаивает и одну и другую сторону. И кажется, что здесь и сейчас ничего не произойдёт.

Но наводчик уже прилип к окуляру. Танк движется, и ствол зенитки движется за ним. В перекрестье уже хорошо видны борт и башня с белым крестом и желтым четырёхзначным номером 1035.

Командир ждёт, ему надо, чтобы танк дополз до склонившегося над кюветом кустика. Не зря он ходил, описывая круги вокруг зенитки. Тут кустик, там деревце, повыше бугорок – это неприметные на первый взгляд ориентиры, на этой линии и надо долбить танки, чтобы болванка, пробив броню, не оставляла танку шансов на выживание. А уж танкистам как повезёт: может всех забрать, а может и всех оставить.

Что чувствовал экипаж первого танка, ожидая, что заговорят пушки и снаряды ударят в броню? Ожидание первого выстрела вызывало страх у них, и ещё теплилась маленькая надежда, что русские разбежались и танк вкатится в город как к себе домой.

И когда весь экипаж подумал: «Проскочили», – танк, прибавив ходу, разбрызгивая лужи, помчался в сторону Тулы, и командир танка, уже радуясь тому, что они первыми ворвутся в город, крутил головой в командирской башенке, глядя то вперёд, на дорогу, то на пехотинцев, облепивших башню. Ничего не предвещало грозы, и он на секунду успокоился.

5

Лейтенант, оторвав от глаз бинокль, оглянувшись на пушку, думая только о том, чтобы не промазали, рубанул рукой воздух и крикнул:

– Огонь!

Пушка вздрогнула, ухнула, и снаряд, через мгновение прорвав броню, как острая иголка протыкает ткань, рванул внутри, не оставив никому из танкистов шансов выжить и вернуться к своим.

Танк вздрогнул, но по инерции катился вперёд, словно продолжая повиноваться приказу человека, душа которого уже умчалась вверх.

Второй снаряд, предназначенный ему, ждал. Но танк плавно остановился, задымил, и наводчик потерял к нему интерес. Пехота, сидевшая на броне, в мгновение спрыгнула на землю.

Следующий за ним стал обползать подбитый. И снаряд, предназначенный первому, вонзился во второй. Тот дёрнулся, словно споткнувшись, хотел продолжить движение, но тоже остановился.

Сидеть в подбитом танке на линии огня и ждать второй снаряд двое оставшихся в живых не стали, а, соскользнув по мокрой броне на землю, пригибаясь, пробежали мимо наступавших пехотинцев.

Тех тоже не обрадовал вид двух подбитых танков. Но приказ наступать никто не отменял. Повздыхали и, постреливая вперёд, продолжили движение.

Пулемёт, а по звуку это был древний русский монстр, обсыпал их пулями, как дождём. Кому-то досталось, кому-то нет. И те, кого пулемёт не задел, бросились на землю и отползли в кювет. Пули, предназначенные им, просвистели над головами и, не найдя ничего, во что бы вонзиться, упали на землю далеко за ними.

Надо быстро вскочить, пробежать и опять слиться с землёй. Они так и сделали, мечтая только об одном, чтобы танки, расчихвостив пушки, продвинулись вперёд и они, похожие на комки грязи, прячась за их железные зады, не кланялись бы каждому снаряду и каждой пуле, спокойно бы двигались за ними.

Но зенитки не собирались умирать, и те, кто ими управлял, тоже. И снаряды, запрыгивая в зенитки один за другим, в один миг вылетали из ствола.

Наконец из танков заметили не сами пушки, а места, откуда с грохотом вырывалось пламя. Теперь всё зависело оттого, кто быстрей сработает. Танков осталось штук двадцать, а зениток только две. Тут и без арифметики понятно, что долго зениткам не жить. И осколочные снаряды всех танков посыпались, как горох из стручка, на позиции зениток.

От непрерывного грохота, своего и чужого, лейтенант хоть и кричал: «Огонь! Огонь!» – но его никто не слышал. Иногда только наводчики, на мгновение оторвавшись от окуляров, глядя, как рука лейтенанта опускается вниз, стреляли. А потом, забыв про всё, смотрели на приближающиеся танки и без команды, словно остались одни в этом грохочущем со всех сторон пространстве, нажимали на спуск, думая только о том, чтобы как можно больше отправить снарядов в сторону немцев.

Выжить между рвущихся снарядов и свистящих осколков зенитчики вроде бы не должны. Не все, но выжили, а зенитки, иссечённые железом, замолчали.

Танки прибавили ходу, и пехотинцы, тяжело дыша, бежали за ними. И всем казалось, что вбегут, въедут в город – и всё.

Но русские оказались хитрее: другие две зенитки, молчавшие до этого, ударили одновременно. И два танка, как прибитые к земле железными гвоздями, остановились. Нервы немецких танкистов не выдержали, они отступили, и пехота побежала обратно. Только иногда останавливались, поворачивались в сторону русских, дёргали затвор карабина, нажимали на спусковой крючок. Звук выстрела и толчок в плечо успокаивали тяжело навалившийся страх.

Вернулись на исходную, говорить не хотелось. Кажется, спроси кого-нибудь, пусть самое простое, и он взорвётся кипевшей внутри злостью. Покурить и забыться, забыть неудавшееся наступление.

6

А лейтенант Вольнянский, иссечённый осколками, качнулся, правой рукой хотел поправить фуражку и упал, держа её сверху рукой. Подносчик, пригибаясь, подбежал, склонился над ним, хотел помочь, перевязать, вздохнул, снял шапку и уткнулся в неё лицом.

Лейтенант Вольнянский, пусть ты погиб в этом бою, пусть сегодня ты провоевал всего полтора часа, пусть немцы заняли Косую гору, но ни на земле, ни там, на небе, тебя никто не упрекнёт, что ты с честью не выполнил свой воинский долг.

В наградном листе, подписанном командиром полка майором Бондаренко и комиссаром полка батальонным комиссаром Морозкиным, написано: «Погиб смертью героя при борьбе с германским фашизмом 30 октября 1941 г. в 8 час. 50 мин. Под руководством бесстрашного,