Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков Страница 39

не писала ничего: она понимала, что при таких родителях писать — безнадёжное дело, и всю себя до тридцати лет посвящала летучим романам, а после тридцати — самозабвенному, яростному материнству. Муж был богат и глуп, а больше от мужа ничего не требуется. Татьяна списала с него своего Вальрега из «Даниэлы». Люди, кроме Александра, только для этого ей и годились — описать и выбросить.

Что же касается до друзей — поговорим как следует и о друзьях, — их у человека к тридцати семи годам не остаётся. К тридцати семи годам человека, по крайней мере нормального, нацеленного на истинную жизнь и поиски совершенства, готовят к катапультированию, к завершению всех земных дел и началу серьёзных. Друзей у него не остаётся, возлюбленная — в лучшем случае одна, телесных потребностей минимум, ревность и мнительность потухают; силы ещё есть, помехи уже ничтожны. К тридцати семи годам человек охладевает для жизни и созревает для деятельности, творческой или государственной; в России лучше всего использовать это время для тщательно подготовленного исчезновения, которое он мыслил как побег в деревню — но судьба распорядилась умней.

Итак, друзья. Он написал когда-то брату: предполагай в людях худшее — не ошибёшься. Как он разлетался ко всем с отвратительной наивностью! сколько отрезвляющего презрения от людей, чьим единственным искусством только и было искусство презирать! О, для этого ума совершенно не нужно; пожалуй, с этим судьба несколько перебрала — он и так освоил бы свой нынешний сдержанный тон. Друзья подбирались всё больше литературные, а литературных друзей у него быть не могло — ведь все они желали быть с ним на равных, а то и встать повыше, потому что лирика его была прозаична, рассудочна, изобличала незнание новейшей философии, в ней недоставало национального духа и подлинной гражданственности, классицисты не находили в ней подлинного духа старины, прогрессисты пеняли верноподданничеством, он ни к кому не примыкал и никуда не годился, и ужасно было, что такой удобный для критики человек всё-таки привлекает всё внимание, стоит ему пустить остроту или написать кому-то в альбом восемь строк. Да он первый ненавидел бы себя, случись ему родиться кем другим! Он, конечно, очень любил бы такого поэта — но в душе, в душе. Поди ты назовись другом гения! Друзей не было, кроме царскосельских, и к тем он питал чувства, весьма далёкие от дружеских. Истинные друзья были вот кто: Дельвиг, вне любых претензий, во всём равный, а в чём-то, пожалуй, и более свободный; Пущин, ни в чём, кроме дружбы, не талантливый, но исключительного природного ума; Данзас, сама надёжность, незаменимый для крайних случаев, но и невыносимый вне крайних случаев; странная симпатия была к Матюшкину, чувствующему что-то такое — моряку нужна интуиция, — но чаще всего глухого ко всему, что не касалось до географии и морского дела (придирчиво спросил себя, не так ли он ограничен литературой, — нет, всё же не так). Пожалуй, всё. Остальные были от него далеки, и он понимал, что Горчаков, например, объективно говоря, человек первоклассных достоинств, — но сам Горчаков, вот беда, понимал это ещё лучше и тем бывал неприятен. Иличевский всё и всегда делал вполсилы, вполсилы жил — а между тем мог развиться и в поэта, и в художника, и в начальника, и от всего воздержался ради чего-то никому не ведомого, этим, пожалуй, напоминал Россию в изображении Чадаева, тоже воздержавшуюся от всего. Вот ещё Чадаев: человек того особого склада ума, который всегда был ему чужд, — чрезвычайная наклонность к абстракции, превращающей любое богословие в набор афоризмов, но никак не в душевный опыт. С дружбой поневоле выходило так, что с одними был непростительно высокомерен он сам, особливо по молодости, а другие непременно желали поставить себя над ним, понимая, что всё это глупость, и начиная ненавидеть его за это. Нужно равенство — а где его взять? Равенство, как ни странно, бывало иногда с женщинами — как бывает у красавицы и гения: оба равно уязвимы, преследуемы толпой, окружены сплетнями, не вольны в своём даре и в чём-то главном никому не понятны; у обоих прекрасное — сама себе цель, но от поэта требуют идей, а от красавиц детей, и все их ненавидят за вечную врождённую неспособность кому-либо и чему-либо окончательно принадлежать. Вот с женщинами, да, бывал такой род близости, но для этого не нужно было вожделеть: вожделение мгновенно его унижало, он попадал в зависимость, бесился, дерзил. Дружба с женщиной всё-таки возможна только в старости, при полном бескорыстии; с мужчинами дружить невозможно из-за вечной борьбы самолюбий, да ещё его мучила злопамятность — он всё запоминал, даже мелочи, и особенно мелочи. Так что к тридцати семи годам, вот парадокс, и скучать стало особенно не о ком. Он заметил ещё в двадцать восемь: путь жизни — постепенное избавление от привязанностей, зависимостей, врожденностей, словно новая пуповина отрывается каждые восемь-девять лет; теперь, пожалуй, оборвалась главная — связывавшая и не с родиной, и не с государством, и не с семьёй, а со средой. Была среда, отзывавшаяся на каждое его слово. Но, положа руку на сердце и si vous appelez les choses par leur nom, — уже и она плохо его слышала, ибо он двигался вперёд, хоть и не прямо, а она отползала назад, хоть и медленно. Было своё очарование в петербургских весенних вечерах и в провинциальных зимних ночах с их плясками вьюги, что-то потустороннее проступало тогда, — но лучшие русские пейзажи суть крымские, а крымские суть италианские. Италианская луна как бы Сильвестра Щедрина. Русские пейзажи сплошь подражательны, и потому все оригинальные пейзажисты уезжают к оригиналам.

Впрочем, остаётся деревня; перед нею он ощущал род вины. Это была его деревня, и он отвечал за неё перед предками и потомками. Иногда ночами думал: ведь стоит же где-то сейчас дом в Михайловском, он есть, он реален! И можно бы через дыру в границе прокрасться туда… но зачем? Сколько раз он хотел навеки сбежать оттуда, а теперь хочет хоть на час туда; правда, только на час, не более, ему этого часа хватило бы понять, что делать там совершенно нечего, и оторваться уже навсегда… Вспоминались ему детали, шкатулка с бумагами, где отец хранил векселя, а он потом держал рукописи; вспоминались ему стулья, скрипевшие на разные голоса… Если бы он оставил Михайловское разорённым, пустым, на сомнительный присмотр приказчика — тут было бы чем мучиться; но царь обещал помочь детям, поддержать родовое гнездо, потом, возможно, учинить там место паломничества, народную библиотеку… За Михайловское он был спокоен, но самая окончательность и бесповоротность разлуки была оскорбительна. Он хотел бы решать сам, а вместе с тем вечно оказывался там не по своей воле. Задумал было уехать добровольно и наконец сосредоточиться — но и этого не дали, против воли отправился в Париж. Тайная недоброжелательность была на каждом шагу. Этот эпиграф он выдумал сам, и, кажется, с полным основанием. «Пиковую даму» никто не понял, и сам он понимал не вполне, но относительно старухи и её истинной роли не сомневался. Никогда она его не любила, да и за что? Состарилась на его глазах: застал он её матушкой Екатериной, проводила она его бабушкой Загряжской, да по сути — медной бабушкой, без всякого внутреннего содержания.

…Да, жалко, скудно жили, не так должен жить первый поэт, но какова страна, каков пейзаж — таков и поэт: вечная бедность, шумно, а скучно, простор немыслимый, а деваться некуда. Всё время тесно, и всё время страшно. Чего