Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев Страница 376

это опять звон, да не такой, не погребальный, а страшный набатный? Это в Красном Селе звонит колокол... Что он звонит, что вызванивает-выговаривает? Нет, не пожар, пожару нет, дыму не видать... Народ начинает валить на улицы, на площади. А все молчат — понурые какие-то, ни слова не слышно. Да и как тут говорить? Боязно, страховато... Третьего дни только казнили двух молодцов за то, что увидали за Серпуховскими воротами пыль большую и закричали, что кто-то идёт. И теперь, должно быть, идёт кто-то?..

Да, точно идёт. Из Красного Села толпы валят, провожаемые колокольным звоном. Везут кого-то. Толпы всё растут и растут. Народная лавина двигается живой стеной к Кремлю, запружает Красную площадь. Прорывается народ, раскрывается народная глотка, долго молчавшая...

— Буди здрав, царь Димитрий Иванович!

Вот что рявкнула народная глотка!

И всё валят и валят толпы на Красную площадь. Всё запружено лаптями, сапогами, зипунами, армяками, синими и красными рубахами — от Троицы-на-рву вдоль Кремля, от Фроловских до Никольских ворот и вплоть до выходов, — «Буди здрав, царь Димитрий Иванович!» — гудит почти неумолкаемо.

Кого-то взводят на Лобное место. Их двое. Народ машет шапками.

— Кто это, робя, на Лобном-от? — кряхтит, прищемлённый в толпе, знакомый уже нам Теренька-плотник, парень всё собиравшийся жениться. — Али ён?

— Попал в небо! — огрызается рыжий плотник — певун. — Ён, чу, рыженькой.

— Кто ж, паря?

— Гонцы от его.

Из Кремля протискиваются, не щадя своего дорогого платья, большие бояре, думные дьяки, стрельцы. Они норовят пробраться к Лобному месту. Они хотят говорить что-то...

— Православные! — возвышает голос высокий, краснощёкий боярин. — Это воровские посланцы — Гаврилко Пушкин да Наумко Плещеев. Они воры.

— Молчи, боярин! К бесу! В шею его! — заорала толпа.

Боярин спустил ноту.

— Братцы! Православные! Коли они с челобитной, так ведите их в Кремль, к царю. Милосердый государь всё разберёт. А вам, братцы, не след скопом собираться.

— Молчи! Растак и пере этак! — застонало скопище. — Читай грамоту! Громче вычитывай! Громче, чтоб до Бога слышно было — Бог разберёт. Читай!

Таврило Пушкин, перекрестясь большим крестом и поклонясь московским церквам и народу на все четыре стороны, стал читать. Рыкающая тысячами глоток толпа словно онемела и не дышала.

— «Мы, Божиею милостию, царь и великий князь Димитрий Иванович всея Русии», — разносилось в воздухе. — Ко всем нашим бояром, окольничим, стольником, стряпчим, жильцам, приказным, дьякам, дворянам, детям боярским, гостям, торговым людям, к лутчим и середним, и ко всяким чёрным людям нашим...»

— Слышь, паря, — чёрным людям... Нашим-ста, — шепчет радостно Теренька.

— Да ты, чёртова перешница, слухай! Что мелешь?

— «Целовали есте крест блаженные памяти родителю нашему царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии и нам, детям его, на том, чтобы не хотеть вам иного государя на Московское государство, кроме нашего царского роду. И когда судом Божиим не стало родителя нашего и стал царём брат наш Фёдор Иванович, и тогда изменники наши послали нас в Углич и делали нам такие тесноты, каковых и подданным делать негоже, и присылывали многожды воров, дабы нас испортить и живота лишить, токмо милосердый Бог укрыл нас от злодейских умыслов и сохранил в судьбах своих до возрастных лет. А вам всем изменники говорили, якобы нас на государстве не стало и якобы похоронили нас во граде Угличе, в соборней церкви Спаса всемилостивого...»

— Вона куда хватили! — снова шепчет нетерпеливый Теренька. — А ты баишь, у тебя тады гашник порвался, как ево зарезали. Ан ево не зарезали.

— Молчи, Дурова голова! Гашник... Что гашник?.. Тут во какое дело — царское, а он — гашник... Дурак, дурррак и есть! — совсем обозлился рыжий плотник.

А Пушкин всё читает. Громче и громче становится его голос, более и более грозные слова несутся с Лобного места, слова об изменнике Борисе, о Марье, Борисовой жене, Годуновой, о том, как они Русскую землю не жалели, как царское и народное достояние разоряли, и православных христиан без вины побивали, бояр, воевод и всех родовитых людей поносили и бесчестили, дворян и боярских детей разоряли, ссылками и нестерпимыми муками мучили, гостей и торговых людей на пошлинах тяжко теснили...

— «А мы, христианский государь, жалеючи вас, пишем вам, дабы вы, памятуя крестное целование царю и великому князю Ивану Васильевичу всея Русии и нам, детям его, добили нам челом и прислали бы к нам, нашему царскому величеству, митрополита и архиепископов, и бояр, и окольничих, и дворян больших, и дьяков думных, и детей боярских, и гостей, и лучших людей. И мы вас пожалуем: боярам учиним честь и повышение и пожалуем прежними их вотчинами, да и ещё сделаем прибавку и будем держать в чести. А дворян и приказных людей станем держать в нашей царской милости. А гостям и торговым людем дадим льготы и облегчение в пошлинах и податях, и всё православное христианство учиним в покое, тишине и благоденственном житии. А будет не добьёте ныне челом нам, вашему царскому величеству, и не пошлёте милости просить, ино дадите ответ в день суда праведного, и не избыти вам грозной десницы Господа и нашей царской руки».

Внушительно и страшно выкрикнулись последние слова — «не избыти грозной десницы Господа и нашей царской руки». Страшное зрелище представляла и народная масса, которой предстояло решить государственный вопрос роковой важности. Тысячи глоток страстно, звонко и хрипло вопили: «Буди здрав, царь Димитрий Иванович!» и кидали вверх шапки, шляпы, ширинки. Но и в других тысячах — во взорах выражалось тревожное, острое опасение: а если и это обман? Куда ж уйдёшь от него?

«Буди здрав! Буди здрав!» «Многая лета!» «Буди здрав!»

— Шуйского! Шуйского давай! — раздался чей-то здоровый бас.

— Ладно, Шуйского! Шуйского! — подхватила громада. — Он розыск чинил в Угличе. Он знает, кого в Угличе похоронили. Шуйского, братцы, тащите!

Этого голоса нельзя не послушаться. Привели Шуйского. Поставили на Лобное место. Как ни хитры были лисьи глаза у Шуйского, но и в них играло что-то особенное, невиданное прежде на лице осторожного, вечно ощупывавшего глазами почву боярина, — что-то такое неуловимое, как сокращение мускулов змеи при движении. И борода, и волосы его, русые, но сильно убелённые временем и думами, гладко причёсанные для того, чтобы и по волосам, по их свободному расположению на голове никто не мог догадаться, что думает и замышляет эта змеиная