Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков Страница 37

– Мудро, – кивнул Кречету опытный политик и государь Петр Мушат. – И похвально.

– Очень мудро, – подхватил митрополит Киприан. – Лучшего примера и не найти. Война – дело взрослых мужей, кто на троне сидит. Они воевали и будут воевать. А детям их главное – полюбить друг друга. И деток рожать, будущих наследников престола, без которых миру не устоять.

– На все у вас ответы есть, – заметил Василий, на которого, тем не менее, довод про его дедов подействовал убедительно.

– Долго живем – много знаем, княжич, – за всех ответил Кречет.

– А кто матушка этой Софьи? – спросил Василий. – Тоже, небось, княжна литовская? Да кем же ей быть еще?

– А вот и нет, – ответил тот же Кречет. – Мать ее – Анна Святославовна, дочь великого князя Смоленского – Святослава Ивановича. А он – потомок Владимира Мономаха. Рюриковна она по матери. Русская. Так что вы с ней дальние родственники, княжич. В вас одна великая кровь течет.

При этом известии у Василия на сердце полегчало. Но тут вновь вступил с речью Афанасий Данилович Кречет, который знал о возникших обстоятельствах больше других:

– Брак с дочерью Витовта Москве очень выгоден, Василий. Ягайло всю Литву языческую безбожную решил в католичество окрестить, и крестит уже вовсю, а Русь литовскую православную, стало быть, перекрестить в латинство. Обратить от Константинополя к Риму. А это значит, война между Русью и Литвой будет страшная. Но если Дмитрий Иванович и Витовт договорятся, а Москва поможет Витовту встать во главе Литвы, этого не случится. Избежим великой крови.

– И от церкви православной целым народам отступиться не дадим, – добавил митрополит Киприан. – Великое дело для Господа сделаем.

– Стало быть, опять я заложником обстоятельств становлюсь, так? – обреченно спросил Василий. – То в Орде, то в бегах, то в Литве?

– Не так, – покачал головой Кречет. – Отец тебя неволить не будет – Дмитрий Иванович сам мне об этом поведал. Он мне так сказал, Василий, напрямую сказал: мой сын столько натерпелся, в том числе и по моей вине, с детства натерпелся, что я ничего более заставлять его делать силком не стану. Пусть сам решает. Он и погорельцем был, и заложником у врага лютого, и беглецом, и скитальцем. И все еще этим скитальцем остается, – у Василия от этих слов непроизвольно дрогнули подбородок и губы. – Пусть сам решает свою судьбу. За одним исключением, – тон странника Афанасия Даниловича изменился, стал грозным, брови сдвинулись, – чтобы агарянку в жены не брал. Ни ордынку, ни турчанку. Тогда в Москву его не пущу, слово даю великокняжеское!

Все трое взрослых мужей засмеялись, даже митрополит Киприан не выдержал, позволил себе, хоть и сан его тому препятствовал; засмеялся через подступившие слезы вместе с ними и Василий. Умел ведь Кречет слово ввернуть, да такое, что любые напасти казались малыми неприятностями, и даже те отступали восвояси.

– А ты сам видел ее, Кречет? – обратился Василий к своему давнему спасителю. – Софью-то?

– А то, княжич, – со знанием дела улыбнулся Афанасий Данилович. – Еще как видел. Я же везде бываю. То я купец, а то и странствующий князь безземельный, изгнанный злым отцом из вотчины своей. Это когда при дворе каком-либо оказаться надо. Господарь Петр прав: кто видит, тот млеет. Софья – краса-дева. Белокурая и белокожая, как все литовки, стройна, голубоглазая к тому же. Улыбка ясная. Глаза так и светятся. Да печаль в них – жениха пока нет. Такой я ее запомнил. И коли мы хотим застать Софью именно таковой, с девичьей печалью в глазах, нам поторопиться следует.

– И когда же поедем? – спросил Василий.

– Завтра утром отбываем, – как ни в чем не бывало, ответил Кречет, словно речь шла об очередной охоте. – Прямо на рассвете. Удивлен? Тебе ли удивляться, княжич, ты из Орды сбежал! Соколом должен летать, да ты и умеешь так. Готовься, собирай самое ценное. Нам не только дорога предстоит, нам еще нужно отцу ее Витовту понравиться. Без его слова ничего не случится. И чтобы немцы нас в темницу не посадили, как тайных соглядатаев, тоже постараться придется.

Петр Мушат громко встал из-за стола, подошел к буфету, распахнул створки. Достал кубки и кувшин вина.

– Молодое, но крепкое, – сказал он. – Урожай прошлого года. Сам за бочками следил. – Поставил кубки, наполнил их красным терпким вином: – Охрану тебе дам такую, княжич Василий, чтобы никто и приблизиться не посмел. Выпьем за удачное сватовство!

Но этим вечером им еще пришлось выпить и на быстро устроенной свадьбе. Киприан был неприятно удивлен, когда узнал, что Дмитрий и Амира не женаты, что живут, как язычники, в блуде.

– Нехорошо это, богопротивно, раб божий Димитрий, – с укором сказал он Митьке. – Но поправимо. Скажи, твоя суженая готова принять Господа нашего Иисуса Христа в сердце свое?

– Давно готова, – ответил Митька. – У нее мать русской была, православной. И «Отче Наш» Амира знает, и «Богородицу».

– Добрый ответ.

Киприан лично крестил Амиру под именем Мария, а потом сам повенчал двух лучших друзей княжича Василия. Наследник Москвы, ставший и крестным отцом, и свидетелем, и поручителем, с затаенной завистью смотрел на друга и его несравненную жену – так они любили друг друга. Такая вот любовь и уносит людей к облакам, в самую вечность.

На рассвете следующего дня кавалькада покидала гостеприимный замок Петра Мушата. Княжич со свитой и охрана в полсотни воинов, обещанная господарем, митрополит Киприан со своими священниками, вел их сам Мушат. Прошли через ущелье, у моста через речку Молдову гости-беглецы стали прощаться с хозяином карпатского государства.

Спешились, расцеловались троекратно. Петр Первый Мушат прослезился, обнимая Василия.

– Дай Бог еще свидимся, княжич, – по-богатырски всхлипнув, сказал он. – Дай Бог.

Растроганный, не сдержал слез и Василий.

– Спасибо тебе, господарь, за приют сердечный. Буду мимо церквей православных проезжать, за тебя свечи поставлю в каждой. И батюшке расскажу, какой прием ты мне оказал. Век тебя не забуду.

– Верю, верю, – кивнул тот.

– И зубра своего найди волшебного. С глазами огненными. Такого, как на твоем гербе. Срази его и силу его прими. Хотя сил тебе не занимать.

– Доброе пожелание, – усмехнулся Петр Мушат. А потом обратился и к митрополиту: – Все эти дни слушал тебя, святейший, и понимал: сам Господь говорит твоими устами. – Он сжал пудовый