Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев Страница 36

Командиру полка командующий армией приказал:

– Плавск удерживать во что бы то ни стало.

Двое суток полк неимоверными усилиями удерживал оборону. Но немцы обошли и справа и слева, и пришлось отступить. Оставляя позиции, полк уходил на восток. И никто не видел, сколько немецких танков, почерневших от копоти, осталось стоять и с той и с другой стороны реки.

Вечером 28 октября Гудериан ликовал: до Тулы осталось тридцать километров. Он уже решил для себя, что обедать будет в Туле.

Противотанковые рвы

1

Жаворонков надеялся, что армия оборонит Тулу. И не знал он, что армии сейчас не до города. Ермакову бы собрать те ошмётки, что остались от Брянского фронта, поставить их в оборону и думать, как быть дальше.

Почему-то ни начальник гарнизона, ни комендант города, ни он, первый секретарь обкома, ни председатель облисполкома не озаботились заранее строительством укреплений. Кому, как не им, думать об обороне города?!

И после сдачи Орла, и после сдачи Мценска, занятые какими-то очень-очень важными делами, они не подумали о главном. И только за два дня до нападения немцев на Тулу в «Коммунарке» напечатали и по радио объявили, чтобы все вышли на трудовой фронт с лопатами и топорами.

А сколько было до этого разговоров, заседаний, что нужно, нужно, только почему-то до этого, важного для обороны города, руки не доходили. Как всегда, за лозунгами и призывами забыли об этом. Как говорится: «Гром не грянет, мужик не перекрестится».

Сделали и сделали, за два дня, а уж доводить и поправлять, чтоб всё было правильно, ни времени, ни ума не хватило.

Зато приказ сверху об эвакуации оборонных предприятий выполнили, как говорится, раньше срока. Ведь за это сверху спросят, строго спросят, а об окопах и противотанковых рвах в приказе ничего не говорилось, про себя думали: «Успеем». Вот и не старались.

2

Мать громыхнула тарелкой, заспанная Людка выскочила из-за занавески, посмотрела на неё и строго спросила:

– Ты куда?!

– Окопы, окопы копать надо, – словно оправдываясь, произнесла мать.

Людка взбеленилась:

– Чтоб тебя оттуда сразу на скорой в больницу отвезли. Придумала тоже.

– Надо идти. Все идут.

– Сиди дома. Я схожу.

И пока Людка, одеваясь, колготилась за занавеской, мать собирала ей с собой: нарезала хлеба, проложила тонкими ломтиками сала, сверху два солёных огурца, завернула в газету, села и успокоилась.

Митька, выскочивший на шум, быстро оделся и ждал, когда Людка выйдет из-за занавески. Она вышла, зло сверкнула на него глазами и, наклонив голову, язвительно спросила:

– А ты куда вырядился? А?

– Тоже окопы пойду рыть.

– Ма, скажи ему, пусть дома сидит. А то засмеют меня, скажут, малолетку привела. Ма.

Мать покивала головой, словно о чём-то размышляя, и сказала, глядя перед собой:

– Пусть идёт. Всё польза будет.

Людка поняла, что спорить бесполезно, схватила пакет и выскочила на улицу первой. Митька бросился за ней. Она шла, опустив голову, словно боялась, что над ней будут смеяться из-за малорослого брата.

Но руководитель работ, поправив гимнастёрку, поёживаясь от дождя, улыбнулся, глядя на Митьку, и сказал:

– Молодец!

Митька просиял, а военный, повернув голову к стоявшему за спиной гражданскому, приказал:

– Записать.

Гражданский дёрнул плечами, но возражать не посмел. Спросил у Митьки имя, фамилию и адрес, записал и отошёл к полной, в потёртой телогрейке женщине.

Людка, стоявшая в стороне и боявшаяся, что ей выговорят за малолетку, успокоилась и улыбнулась.

Митька старался показать себя, и не столько перед другими, сколько перед сестрой. Если б не дождь, который сыпал не переставая, и липкая земля, которая никак не хотела отставать от лопаты, и попадавшиеся булыжники, остальное можно потерпеть.

А ещё постоянно приходили какие-то важные дядьки; то целой толпой, то поодиночке ходили, смотрели и, ничего не сказав, вытирая о траву перепачканные глиной сапоги, уходили к машинам, ожидавшим их.

Митька хоть старался изо всех сил и терпел, но к вечеру едва таскал ноги, и спина болела, и руки были как ватные.

Вечером, когда стемнело, подъехала машина, от неё шёл пряный запах хлеба.

Митьке с сестрой выдали на двоих буханку. Она была ещё мягкой и горячей, и Людке хотелось донести хлеб до дома ещё тёплым, она сунула его за пазуху телогрейки. Подумала, отколупала верхнюю корочку, разломила напополам и дала Митьке. И пока шли домой, счастливые, откусывали по маленькому кусочку.

Когда пришли, Людка выложила буханку на стол. Мать, глядя на них, не вставая, ударила ладонями по коленкам и радостно воскликнула:

– Добытчики вы мои! Садитесь, садитесь, я кашки молочной, рисовой, сварила.

Митька второго приглашения ждать не стал. Когда поел, едва встал, еда разморила. Мать отвела его в комнату, раздела и уложила спать.

На второй день он опять старался, и хоть руки и спина болели, но терпел, стараясь не показать виду, что у него болит, не перед другими, а перед сестрой.

Важный военный долго ходил по дну противотанкового рва, крутил головой, выбирался наверх, опять спускался. Увидев Митьку, подошёл, кивнул, улыбнулся, как старому знакомому, и сказал:

– Молодец!

Митька зарделся, и Людка, стоявшая рядом, заулыбалась, словно это её похвалили.

Какой-то гражданский дядька спустился в ров, забрал у Митьки лопату и сказал:

– Давай помогу.

Все, оглянувшись на нежданного помощника, заулыбались. И какая-то тётенька сказала, кивая на пришедшего:

– Давно пора мужиком женщин разбавить.

Он за словом в карман не полез и быстро ответил:

– На что вам мужики, вы и без них горы своротили.

– Ну уж скажешь.

Потом подошёл военный, встал у края рва и, поворачивая голову то налево, то направо, громко сказал:

– Всё, работа закончена. Всем спасибо. Можете идти по домам. Спасибо.

Его слова порадовали всех, а главное, что завтра не надо будет корячиться под моросящим дождём, по несколько раз стряхивая мокрую, прилипшую глину с лопаты, а, наконец, выспаться и дать роздых спине.

Дядька отдал Митьке лопату со словами:

– Держи, в хозяйстве пригодится.

Помахал всем рукой и ушёл.

Хлеб за работу выдали вчерашний, поэтому буханку принесли целой. Но мать всё равно обрадовалась и, сидя на табуретке, смотрела то на Митьку, то на Людку, то на хлеб на столе и, улыбаясь, сказала:

– Добытчики вы мои!

Потом глядя, как они жадно едят, спросила дочь:

– А Митька-то как?

Та посмотрела в тарелку, потом на Митьку,