Ворота к морю - Джейн Джонсон Страница 36

Ниппер Мартин следил за Оливией из-за спины фермера с непонятным выражением лица.

– А ну-ка, Мейми, иди сюда сейчас же! – крикнул фермер.

Мейми, как всегда послушная, выпустила руку Оливии и подошла к отцу. Оливия шагнула следом за ней, но фермер вздернул подбородок.

– А ты пошла вон! Китто всегда были ведьминскими отродьями. О чем думала твоя мать, когда оставляла тебя здесь болтаться без присмотра, ума не приложу. Чтоб ноги твоей больше не было на моей земле и рядом с моей дочерью!

В груди у Оливии заклокотало возмущение.

– Это все Ниппер и вот он! – Она ткнула пальцем в австрийца. – Я видела, как они насиловали вашу дочь!

Запретное слово повисло в воздухе.

– И не совестно тебе, потаскуха? – Лицо фермера, всегда румяное, стало пурпурным. – Так врать! Бога не боишься!

Лео шагнул вперед.

– Наглости тебе не занимать, Оливия Китто. Все знают, что ты лгунья и шлюха. Разъезжаешь на машине своего отца, как какая-нибудь модная мадам, соришь деньгами по деревне, покупаешь роскошную еду, заморских птиц и всякое такое. Откуда у тебя деньги на это? Рукоблудием за шиллинг занимаешься, вот что я слышал, и бог знает что еще. Я сам слышал, как ты предлагала Нипперу прокатиться по любовной дорожке, а теперь развращаешь мою сестру, которая к тому же ничего не понимает. Шваль ты, вот ты кто!

Что-то мокрое шлепнулось в щеку Оливии, и она поняла, что Лео плюнул в нее.

– Как ты смеешь, Лео Робертс! Я знаю, что я видела, так что ты либо в сговоре с этими ублюдками, либо тупой, как бревно!

Лео замахнулся, чтобы ударить ее, но отец перехватил его руку, развернулся и поволок прочь обоих – его и Мейми.

– Она же твоя сестра, Лео, бога ради! Неужели тебе все равно? – выкрикнула Оливия ему вслед.

Ниппер поглядел на нее с торжествующим злорадством и отошел к остальным.

В воздухе витала атмосфера насилия – физически ощутимое облако мужской враждебности, словно настоящая война вдруг решила дать понять, что не имеет никакого отношения к географическим границам и международной политике, что это все та же извечная борьба между мужчинами и женщинами. Оливия не знала, чем это может кончиться, если она не уйдет отсюда. Хуже всего – если они увидят, как она плачет. Резко развернувшись на пятке, она пошла прочь, с каждым шагом яростно втыкая вилы в землю и чувствуя на себе мужские взгляды. Свист и улюлюканье преследовали ее всю дорогу.

Будь они прокляты! Будь они все прокляты! Она убежит – соберет вещи и уедет на поезде в Лондон! Но тут она вспомнила о Мэри и попугае: одну ответственность ей навязали, а другую она сама взяла на себя. При мысли об этом она снова выругалась.

Оливия вернулась к коровникам, намереваясь найти свою сумку, но ее там не оказалось. О ней напоминал лишь один-единственный карандаш, валявшийся в траве на обочине тропинки, – вывалился, когда она убегала. Оливия безуспешно обследовала окрестности. Казалось, этот день нес ей одну потерю за другой: она потеряла все свои любимые места, потеряла Мейми, репутацию и невинность, а теперь еще и это… Слезы гнева перешли в настоящие рыдания, от которых она согнулась пополам и не могла дышать.

Кто-то дотронулся до ее локтя, и она вскрикнула.

Это был Черный человек. Он отступил на три-четыре шага и поднял руку. В другой руке болталась ее сумка.

– Qu’est-ce qu’il se passe? Qu’est-ce qu’il y a? Vous êtes blessée?[11]

Оливия была так удивлена – его присутствием, звуками французской речи, его очевидной заботой, – что сразу перестала плакать.

– Нет… je ne suis pas blessée.

У него сделалось такое лицо, будто он получил неожиданный подарок.

– Mais vous parlez français![12]

– Не очень хорошо, – шмыгнула носом Оливия.

– C’est à vous?[13]

Он протянул ей сумку.

Она кивнула.

– Vous êtes une grande artiste[14].

Судя по всему, он заглянул в ее альбом и ему понравились ее работы. На мгновение она обрадовалась комплименту, но потом… Это же значит, что он наверняка видел и тот его романтизированный портрет, который она нарисовала десять дней назад. Что-то сжалось у нее внутри.

Черный человек протянул сумку, и Оливия с благодарностью взяла ее, но он не выпускал ремень, словно желал еще немного задержать ее.

– Спасибо, – неловко проговорила Оливия, не в силах взглянуть ему в глаза.

– Pourquoi vous pleuriez?

«Почему вы плакали?»

Оливия покачала головой.

– Je ne peux pas… Я не могу об этом говорить.

Он что-то быстро произнес по-французски – она не смогла разобрать.

– Я не понимаю. Простите, мне нужно идти.

Он все не выпускал сумку.

– Здесь плохие люди, – проговорил он наконец. – Да?

– Да, – просто сказала Оливия. – C’était Mamie, la fille du… fermier…[15]

– Qui l’a fait?[16]

Его лицо сделалось совсем неподвижным.

– Nipper Martin, et le Nazi…[17]

Черный человек стал быстро сыпать словами – не французскими и не английскими. В них звучала злость. Затем он обернулся – вдалеке послышались голоса.

– Идите, – сказал он. – Йалла!

Он выпустил ремень сумки, и Оливия бросилась бежать. Лисьими и барсучьими тропками она пробралась через заросли орляка, терновника и дрока к побережью, вышла к тому самому месту, где в тот роковой день видела пролетавший над головой самолет, а оттуда направилась на восток, к наблюдательному пункту. К тому времени, как она добралась до Чайналса, солнце уже начало садиться, разбрасывая по заливу длинные красные пальцы. Мэри с несчастным видом сидела на крыльце.

– Ой, прости, – сказала Оливия, забыв о своей враждебности к этому ребенку. – Давно ты здесь сидишь?

– Давно. Сто лет и еще сто, – отозвалась Мэри, и голос у нее был не столько воинственный, сколько измученный.

До войны все оставляли двери незапертыми, но с каждым годом паранойя усиливалась. Оливия покопалась в сумке в поисках ключа, и они вместе вошли в дом.

Глава 12

Бекки

Как говорится, пришла беда – отворяй ворота. В эту ночь новой бедой становится дождь. Я лежу без сна, мысли мечутся в голове, и тут вдруг что-то мокрое щелкает меня по лицу. Я не сразу понимаю, что идет дождь, а эта чертова крыша протекает.

Я включаю свет и завороженно наблюдаю за тем, как очередная капля дождя повисает на потолке, набирает вес, бесконечно медленно отрывается и падает. Я успеваю схватить подушку до того, как капля упадет на нее, а потом оттаскиваю и кровать. Ее массивные латунные ножки отвратительно скрежещут по голым деревянным доскам. Когда мне удается сдвинуть ее на пару футов, я протискиваюсь