Журавушки - Михаил Иванович Смирнов Страница 34

А еще сообщила, что в деревню ребятишек привезли из детского дома. Худющие, кожа да кости! И они вместе с Варварой Шаргуновой, с женой Леонтия Шаргунова, взялись помогать детдому. И все про ребят писала. Душа изболелась смотреть на них. От себя отрывала и несла им, лишь бы лишней крохой помочь. Жалела ребятишек.

И часто писала, что скучает. Что ждет его домой. Много всего было в письмах. Иногда прижмет украдкой листок, и кажется, что пахнуло Марийкиными волосами, ромашками полевыми, какие она любила. А еще чудилась деревня Васильевка, которая ему ночами снилась, а еще снился родной дом и Марийка на крыльце. Сидит, укутавшись в шаль, и смотрит на дорогу, а потом как вскочит, как побежит навстречу. Он хочет подхватить ее, а она сквозь расставленные руки проскользнет и журавушкой в синь небесную взлетает – и разносится над округой печальное курлыканье. И так было в последнее время, когда письма перестали приходить. Он грешил на почту. Там завалялось. Здесь потеряли. Всякое в жизни бывает.

И надеялся, вернется домой, а она правда сидит на крыльце и смотрит на него, а потом скинет шаль и к нему помчится. Обнимет ее, прижмет, и долго-долго будут стоять и молчать. Наконец-то соединятся две половинки души. Это Марийка так говорила, что муж и жена – это две светлые половинки души, и если они любят друг друга, обязательно соединятся. И они станут единым целым…

Вот она, Васильевка. Замолотил по кабине. Не дожидаясь, спрыгнул на повороте. Махнул вслед шоферу и заторопился напрямки. Бежит, а сам высматривает родной дом. Разрослись кусты, и не заметишь. Ага, вон крыша мелькнула!

Ефим не стал по улице идти. Долго. И каждый встречный будет останавливать его, расспрашивать про своих и радоваться вместе с ним, что живым вернулся домой. Он хотел все разговоры и радости оставить на «потом». И торопился по задам огородов. Взбежал по меже к дому.

Распахнул калитку, которая вела на огород. Зашел на двор. Тишина. Не видно Марийки на крыльце. И почему-то дом на запоре, даже ставни закрыты. Уж не отправили ее куда-нибудь? Сунулся домой. И не понял. Прислонился к косяку, осматривая горницу. Завешенное зеркало, огарыши свечей. Иконка, которую Марийка всегда прятала, а тут на самом виду лежит. И что-то еще в воздухе, а что – не мог понять. И заныла душа, предчувствуя беду, заплакала…

– С приездом, Ефим, – распахнулась дверь, и в проеме появился сосед, Антип Боровиков, в гимнастерке, планки на груди и нашивка о тяжелом ранении. Он не стал проходить. Взглянул исподлобья и сказал. – С возвращением, солдат! Видел, как домой торопился. Моя жинка увязалась со мной, но я решил один зайти. Не бабье это дело. Ни к чему лишние слезы. К Марийке торопился, да? – он снова взглянул, долго молчал и не сказал, а выдохнул: – Держись, солдат. Крепись, Ефим. Нет твоей Марийки…

– А где она? – закрутил головой Ефим. – В детдом побежала или на работе?

И снова осмотрелся.

– Нет больше твоей Марийки, – опять повторил сосед – медленно и тяжело, и слова как камни на душу ложились, все сильнее придавливая к земле. – Мы писали тебе, но, видать, письмо затерялось. Погибла она. Утопла перед самой победой. По весне, накануне ледохода, мальчишки детдомовские решили на фронт сбежать, чтобы Гитлера поймать в Берлине, как они говорили, и провалились под лед. А Марийка по берегу шла. Услыхала крики. Кинулась к ним. Добралась по льду. Спасла ребятишек, а сама не успела отползти. Лед обломался. И ушла под воду, чтобы журавушкой подняться в синь небесную. Видать, силы не было выбраться. Хотя откуда у нее сила возьмется, если последний кусок хлеба делила с ребятишками. Махнула рукой и… и больше ее не видели. Лишь еще один журавушка закружился над деревней. Мужики весь день искали. А наутро начался ледоход. В общем, даже похоронить не смогли. Не нашли Марийку. Крест на берегу поставили – и всё на этом…

И сосед замолчал. Нахмурился, смотрел на Ефима и молчал.

И Ефим молчал. В лице изменился. Взглянул на соседа, словно огнем полыхнул. И вышел. Направился в детдом, который еще стоял в деревне. Сам не знал, для чего туда пошел. Наверное, хотел в глаза тех ребятишек посмотреть, из-за которых Марийка утонула.

Зашел. Остановился в дверях и ничего не мог сказать, когда посмотрел на худых ребят, а еще наткнулся на взгляды. Такие же взгляды были у детей, когда они отступали, и смотрели, словно в душу каждого солдата хотели заглянуть. И заглядывали. И хотелось завыть от этих взглядов.

И сейчас взгляды ребятишек, которые стояли перед ним и молча смотрели на него, душу выворачивали. Так обжигали, дыхнуть невозможно было. И Ефим не выдержал. С силой растер грудь, развернулся и молча направился к речке Ветвянке. Что-то вслед крикнула Варвара, жена Леонтия Шаргунова, он не остановился. Он шел к реке, чтобы встретиться со своей Марийкой…

До ночи просидел Ефим на берегу. Смотрел на воду и видел лицо ее – Марийки, которая смотрела на него и взгляд не отводила, а в глазах словно укор, что же ты, солдатик долгожданный, поздно вернулся. Почему же ты, Ефимушка, не спас меня, а теперь могилой моей стала речка. И казалось, где-то в вышине раздается печальное курлыканье журавля, что кружил над деревней, над речкой Ветвянкой и над ним – Ефимом.

И оправдывался Ефим. Говорил, что не успел, что война закончилась и он мчался сюда. И все спрашивал, как жить ему? Что делать одному, но стояла тишина. И Ефим не удержался. Завыл словно зверь раненый. Рванул гимнастерку – пуговицы в разные стороны. Обнял крест, словно Марийку обнимал, да крест холодный, и опять застонал он – протяжно, больно и тоскливо. Как жить, Марийка? Тишина…

Так Ефим остался один. Все на крыльце сидел. А как встретится с фронтовиками, они отвлекают, разговоры разговаривают, пытаются развеселить, а он и так был хмурым, а теперь вовсе замкнулся. Лицо словно маска стала. Ни улыбок, ни радости – ничего. Посидит с мужиками. Выпьет рюмашку-другую, а то стакан махнет и не поморщится. И уходил.

Домой не хотелось идти. И в детдом не мог зайти. Не мог смотреть в глаза детишек. Подойдет, постоит, оставит на