Груманланы - Владимир Владимирович Личутин Страница 33

Это были люди воистину «важливой» породы, знающие себе цену. Ходило же понятие у иностранцев, что русские поморы не чуют боли. Когда попадает стрела, увязнет в теле, то поморец с улыбкой вырывает стрелу вместе с копейцом. Потом они же и их дети придут в русский флот и одержат первые победы на морях. Первые пятьсот моряков будут призваны на военные корабли с Мезени, с зимнего берега.

Положив на лоб последний крест, покрутчики решительно разом отвернулись от моря и пошли в становье. Зимовьё на «Магдалине» было срублено на травяном наволоке повыше губы. Место чистое, довольно веселое, какой-то покойной неземной красоты, поляна кой-где пробрызнута мелкими желтыми маками, еще не прибитыми утренниками. Позади становья высились базальтовые скалы со множеством расщелин, откуда выбивались говорливые студенцы, гранитные горы, упираясь хребтинами в мглистое небо, увенчаны ослепительно белой шапкой ледника. И если со стороны моря берег казался мрачным, гибельным, откуда веяло мертвечиной и жутью, где не только жить страшно в зиму, но и дня-то пробыть в этом месте невыносимо, то, выйдя на берег, покрутчик скоро притирался, смирялся сердцем, не видя иного выхода, и зимовье становилось сносным житьем, где можно коротать зиму.

О двояком впечатлении Груманта на вновь прибывшего писал и академик Сергей Обручев в книге «Русские поморы на Шпицбергене»: «На экспедиционном судне “Персей” в 1926 году мы вошли в залив Стурфьорд западного Шпицбергена. Перед нами предстала мрачная бесконечная стена обрывов: черные склоны гор и между ними ярко-белые громадные ледники и покрытые снегом вершины. Только черное и белое – резкие контрасты гравюры. От нее веет холодом, картина безжизненна и страшна. Но по мере того как пробиваемся сквозь льды к берегу, мертвая картина оживает. А когда удается высадиться, пейзаж оживает – живая суровая страна. Из-под снежных круч текут с журчанием ручьи, на полярном камне растут пучки трав – настоящая зелень и даже настоящие цветы; желтые карликовые маки видны издалека».

* * *

Становая изба сажени в три в поперечнике оказалась довольно справной, обжитой, не требовала большой починки, но стоило, правда, пройтись конопаткой, заделать щели и пазье, чтобы не выдувало на улицу тепло, не свистело стужею в долгую полярную зиму, не примерзал ночью волос к сголовьицу; обновить слюдяные шибки и окончины, укрепить стояки у нар, чтобы не опружились, когда залягут в сон пятнадцать мужиков: каждому покрутчику по заведенному правилу хозяин еще в Мезени выдал оленью шкуру для постели и овчинную одевальницу, а сголовьице каждый промышленник набьет из птичьего пера сам по своей голове и шее, пока не разбежались по разволочным караульням, общие нары «ухетали» шкурами и укрывищами, каждый сам присмекивал место под свой бок. Конечно для городского господина, кто любит понежить телеса в уютных хоромах с прислугою и кухаркою, это становье покажется чем-то варварским, убогим и ужасным, картиною из того скотского мира, куда заталкивает неизбежная нищета каждого бедняка и охотника. Пол земляной, между горбылистыми лежаками узкий проход не более двух аршин ширины. Печура-каменка без трубы, сложена из булыжника на глине, топится по-черному, как все кушные и промысловые избы по северам, удушливый дым стелется пеленою по-над головами, если стоишь на коленях, выедает глаза до трахомы, до куриной слепоты, выходит на волю через продух в стене (пятник).

(Еще на моей памяти по Пёзе-реке, притоке Мезени, жил народ в кушных избах, что топились по-черному. Такая истопка просила меньше дров, но давала больше тепла. Иногда, прижаливая березовых поленьев, пятник, дверь и заслонку, прикрывали до времени, порою не замечая под угольями, тихо тлеющую головню. И народ частенько угорал, а порой и умирал… Еще на моей памяти у нас на задах огорода стояла (как и у всех) банька по-черному, убогая клетушка, дым выметывался через дверь и пятник в стене. В этой истопке по-черному я мылся до десятого класса, пока не выехал в мир… Быт XVI века во многом.)

Такие зимовья ставились по всем берегам Ледяного океана, их устройство, быт и правила поведения были проверены поморами за века промысловых кочевий, негласно узаконены охотниками. И даже сама скудость, убогость и нищета промыслового быта не толкала к каким-то коренным переменам. Поморский устав выверялся сотнями зимовок, неизбежными драмами и злоключениями. И когда что-то лишнее вдруг проникало в сам незыблемый регламент зимовки, невольно отнимало лишние силы иль вносило разладицу в сам неписаный устав поморской артели, и наступал вдруг день полного неповиновения, и тогда кормщик просил артель навести порядок в команде. Даже малая размолвка в становье могла только похитить добычу, но и привести к беде, иль к гибели многих (а то и всех) покрутчиков. Увы, случалось подобное несчастие и по вине самовольщиков, отпетых голов, позабывших Христа, кому все было трын-трава, и позднее подобный ужасный случай входил в летописную иль изустную историю груманланов (такова отчаянная судьба мезенского кормщика Гвоздарева, потерявшего всю артель на острове Большой Бурун от отчаянных богомерзких головорезов).

Теснота не особенно угнетала покрутчиков. Но вот к вечеру уже стемнилось, запалили жирник, большую светильню из топленого моржового жира – как бы открыли зимовье, дали ему напутствие, и тут каждый при вечереющей тусклой заре глянули друг другу в глаза, сильно приуставшие за долгий переход. Все были заморщинены, заветренные лицом от хлесткого морского ветра, выжимающего слезу, от усталости, валкой волны, от которой остамела каждая костка и скурутилась винтом каждая жилка.

Дух жирника был густой, «притормкий», им напитывалось со временем не только все прокисшее зимовье, но и весь приклад, каждая одежонка промысловая, да и сам воздух зимовья состоял, казалось, из сплошного ворванного сала. Но после, в долгую, в четыре месяца, непроглядную ночь, когда жирник будет дыметь сутками не переставая, да к светильне подмешается горькая дурь от кушной печуры, от подгорелой рыбацкой выти, весь стоялый воздух станет еще гуще от прелой овчины, грубой мокрой одежды, развешанной для просушки, от бахил, пропитанных ворванью, от свежих оленьих и песцовых и медвежьих шкур, распяленных у стены для выделки, от преющей мездры и бочек свежего сала, настроганного от моржатины, от потных пятнадцати мужиков, – вот этот терпкий воздух вскруживал самую сильную голову и мог запросто захмелить пуще вина. Когда топили печь, то жар и угар от дровишек, уже особенно не донимали зимовщика, не вводили в беспокойство, как бы не напиться угару – «дармового тепла».

За пятьдесят суток зверовщики так измаялись в дороге, так было все неувалисто для отдыха на