Журавушки - Михаил Иванович Смирнов Страница 32

– Вроде живой, – донесся голос, и кто-то затормошил его, откапывая из земли. – Потерпи чуток, солдат…

Его потянули наружу. Опять полыхнула боль, и он застонал. Казалось, громко застонал, а на деле едва слышно.

– Терпи, солдат, сейчас ногу перетяну и потащу тебя, – опять девичий голос. – Не шевелись…

Он почуял, что девчонка стала возиться с ним. Больно. Очень больно. Он приходил в себя и снова терял сознание. Воду почуял, когда сунула фляжку. Едва заметный глоток и все – силы не хватило, чтобы вдосталь напиться. Он попытался приподняться, и опять поплыла тьма перед глазами.

Николай очнулся на столе, и невысокая женщина в белом халате, перемазанном кровью, колдовала над ним. Он застонал. Пытался открыть глаза, но силы хватило всего лишь чуточку приоткрыть. И снова застонал.

– Терпи, солдат, – глухо донесся голос врача. – Радуйся, в живых остался. Говорят, все, кто рядом был, полегли. Журавушками домой вернутся и будут курлыкать, душу изводить. Ты да молоденький солдатик остались. Его уже отправили в тыл. Вот сейчас подлатаю тебя – и тоже в тыл поедешь. Для тебя война закончилась. Но главное, что фашистов не пропустили. Обломали они зубы, а теперь в обратную сторону погоним их, и в этом есть твоя заслуга, солдат!

Он вскинулся. Хотел было не сказать, а закричать, как закончилась его война, если я еще за своих сынков не рассчитался? Но вновь тьма перед глазами, и он уже в который раз потерял сознание.

Потом был долгий путь в тыловой госпиталь, где лечили тяжелых, как говорил санитар, который с напарником поднял его в палату и переложили на свободную койку.

Николай Ерохин молчал. Хмурился, посматривая на ноги. Одна целая, а от второй култышка торчит. Как ему жить с такой ногой, да еще в деревне? Он хотел после войны вернуться в родные места, чтобы восстановить сгоревшие дома. А теперь как ему жить – безногому в деревне? Ни копать, ни дом срубить, ни сено заготовить. Да лучше бы на поле боя остаться вместе со своим другом Кузьмичем, журавлями подняться в синь небесную, чем теперь мучиться. И он с силой ударил кулаком по стене, а потом по култышке и заплакал. Впервые за эти годы у него потекли слезы.

– Ты поплачь, солдат, поплачь, легче станет, – с соседней койки донесся голос. – Не стыдись слез, солдат. Эй, сестричка, накапай ему в рюмашку, в себя стал приходить. Накапай…

Он выпил из стакана какие-то вонючие капли и отвернулся к стене, вспоминая прошлую жизнь, войну проклятущую и сынков, которые там остались. И не заметил, как уснул…

Так началась его госпитальная жизнь. Нет, она продолжилась. Он уже несколько месяцев находился тут. Одних выписывали, и путь у всех был в разные стороны. Одни опять отправлялись бить врага, а другие возвращались домой. И было видно по их лицам, с какой неохотой они уезжали, когда другие воюют, когда вовсю идет наступление и враг бежит, а их списали вчистую, и вместо того, чтобы вернуться в родную часть, они едут домой. Но с другой стороны, если взглянуть, они возвращаются домой, где их ждут каждый день и каждую минутку, лишь бы они вернулись. Пусть искалеченные, без рук или ног, но живыми – это главное…

Николай всегда хмурился, когда шла выписка. В душе-то радовался, что одни пойдут фашиста бить, а другие отправятся домой, и каждый из них показывал письма от жены и детей, от родителей и родственников, а у Николая, кроме похоронки и казенной бумаги, что близняши пропали без вести, больше ничего не осталось. У всех была своя дорога в жизни, а у него ни туда, ни сюда не было дороги. Безногим в атаку не побежишь, а домой ехать, так некуда же – пепелище вместо родного дома. И в жизни один. Один на всем белом свете. Будут выписывать – и некуда ехать. Была семья. Была жена и сыновья. А теперь никого, даже родственников нет, а к знакомым… а где же они – эти знакомые? Он пожал плечами…

А утром сквозь сон почудился детский голосок. Да ну, показалось, он отмахнулся и отвернулся к стене. Но опять детский голос и хохот раненых. Николай развернулся и оторопел, когда увидел светловолосого мальчугана лет пяти-шести, который сидел на табуретке и что-то рассказывал раненым, а те покатывались со смеху. Мальчишка повернулся, у Николая аж сердце забарахлило, с перебоями заработало, того и гляди остановится. Перед ним был его Алешка, но еще малец. Такие же черты лица, такие же глаза и взъерошенные волосы, даже картавил так же, как его Алешка.

– Алешка, сынок, – непроизвольно вскрикнул Николай.

Сердцем понимал, что такого не может быть, а душа хотела обратного.

Малец повернулся. Глянул на него, словно огнем полыхнуло в груди, и подошел.

– А ты откуда знаешь, как меня зовут? – сказал он и взобрался на край кровати.

– Это же Алешка Ерохин! – наперебой захохотали раненые. – Он давно к госпиталю прибился. Сколько раз отправляли в детский дом, и всегда сбегал. И сейчас смотался.

И опять хохот.

А Николай вздрогнул, когда услышал фамилию.

– Откуда же ты взялся, Алешка? – сказал он, заелозил, достал кусочек сахара и сунул его в ладошку мальца. – Где же твои родители?

Хотя и так было понятно, скорее всего, родители погибли.

– Я не знаю, откуда взялся, – пожал плечами худенький Алешка. – И родителей не знаю. Наверное, я здешний – госпитальный. А как тебя зовут?

Николаю хотелось крикнуть, мол, сынок, не узнаешь родного тятьку? Но едва сдержался.

– Зови, как твоя душа подскажет, – запнулся Николай.

И все лежал на койке, стараясь удержать мальца, и расспрашивал его, расспрашивал…

– Его подобрали в начале войны, – присела на табуретку пожилая санитарка, когда Алешка умчался по своим делам. – Состав разбомбили фашисты. А он сидит возле насыпи и мамку зовет. Наверное, он один, кто спасся с того поезда. Никого из живых не нашли. Забрали его. Сначала с нами ездил, а потом сюда определили. Так и прижился. Сколько пытались в детский дом отправить, всегда сбегал. Маленький, а шустрый.

– А кто ему имя дал и фамилию? – сказал Николай.

– На подкладе курточки было вышито – А.Н. Ерохин. Ну и решили, что будем звать Алешенькой. А что ты переполошился так, солдатик?

– Сынок у меня был, Алешка Ерохин, – тихо сказал Николай. – Погиб на