Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов Страница 31

нечего делать в этой дыре, и сама засобиралась в столицу. Хотела проведать дальних родственников, которые всю жизнь прожили там и её звали, а она, дура такая, за деревенского вышла замуж, а могла бы припеваючи жить и в ус не дуть, как она сказала, хлопнула дверью и укатила. Жизнь на закат, а она всё деревней попрекает, всё не за того вышла. Так выходила бы… Аким пожал плечами, а может, и к лучшему, что жена не поехала с ним. Зудела бы и зудела с утра и до вечера, всем бы плешь проедала. Сама спокойно не живёт и другим покоя не даёт…

Всего полтора дня на поезде, а потом два часа на автобусе или попутке до деревни, кажется, не так далеко, а он столько времени не приезжал. Аким взглядом проводил автобус, на котором добрался из райцентра, потом подхватил сумку с гостинцами и неторопливо зашагал по обочине, останавливаясь и пропуская машины, которые изредка проезжали мимо него. Взглянул на деревню. Изменилась. Постарела, что ли… Дома приземистые. Потемнели от времени, словно выцвели под солнцем да ветрами, разбежались трещины по брёвнам, будто морщины на лицах стариков – чёрные и глубокие и окна поблёкли, нет солнечных зайчиков, что ослепляли в далёком детстве. Потускнели эти окна-глаза, в землю смотрят, а некоторые в небо уставились. Возле клуба, что стоял между двумя деревнями, пусто. Непривычная тишина. А раньше бывало, Аким помнил, возле клуба всегда толкался народ. Если не взрослые, так ребята с девчонками. В любое время толклись, если не в кружок ходили, тогда в библиотеку прибегали, а то и просто собирались, чтобы посидеть на крыльце, поболтать, поиграть да от души посмеяться. Вечерами кино показывали, даже артисты приезжали, а уж всякие лекции – это постоянно. А там школа, которую едва видно среди высоченных тополей. Вон как они разрослись! Если не знаешь, мимо школы проскочишь и не заметишь. А сад, какой – позавидовать можно. Аким помнил, как каждый год они работали в саду. Вдоль забора смородина росла. Листочков надерёшь – и в чай. Ух, вкусно! И весь сад был засажен яблонями да грушами. Аким с одноклассниками землю перекапывали, сухие ветви обрезали, известью красили стволы, и тогда яблоньки с грушами нарядными становились, праздничными, а уж весной, когда всё цветёт, воздух густой, пахучий, словно облаком школу окутывал…

Аким вздохнул. Остановился, а потом зашёл в магазин, что стоял посреди деревни. Возле входа прислоненный велосипед. Видимо, какой-нибудь мальчишка примчался. Наверное, у мамки выпросил мелочь на конфеты, вот и прилетел. А рядом стоит мотоцикл. Грязный. Лишь руль блестит, а остальное всё в ошмётках грязи, словно не по улице ехал, а через непроходимые болота пробирался.

Зашёл. И правда, мальчишка возле витрины крутится, что-то рассматривает, мужик в грязной одежде, видать, он прикатил на мотоцикле, две старушки о чём-то с продавцом разговаривали да ещё один мужичок на подоконнике сидел и мелочь пересчитывал. Аким вздохнул. Воздух густой в магазине, настоянный на всевозможных запахах. Тут и хлебом пахнет, и колбасой копчёной, что редкость для деревни, а для их семьи – тем более, потому что слишком дорогая, а мать, как помнил Аким, всегда говорила, что такая колбаса – одно баловство и только. К хлебному запаху примешалась селёдка. Аким сглотнул и непроизвольно взглянул на витрину. Пусто. Селёдку не видно. Наверное, разобрали, а бочку, как обычно, на задний двор укатили, а в магазине лишь запах остался. Конфеты на витрине. Небольшой выбор, рядом пряники и разноцветный мармелад. Мармелад слипся в комок. Залежался, да и тепло в магазине. В дальнем конце макароны с вермишелью и рис, соль виднеется. Какие-то банки на витрине. Консервы пирамидой высятся…

– О, неужто наш Аким Базанин прикатил? – в стороне раздался хрипловатый голос и он, оглянувшись, увидел небритого мужика в пузырястых штанах и в майке, а на голове засаленная фуражка, который сидел на подоконнике. – Как надумал? Тебя уж давно в деревне потеряли, – и тут же соскочил и, прихрамывая, подошёл к Акиму. – Слышь, Базанин, добавь, а? Вчера с соседом перебрал, аж гудит в башке. Сунулся было к нему с утра, а там его баба за ухват схватилась. Дура! Слышь, Аким, чуток добавь, на бутылку не хватает, а Валька, зараза такая, – он кивнул на продавщицу, – в долг не даёт.

И протянул руку.

– Не надоело пить-то, Роман? – едва узнал в мужике своего одноклассника. – Сгоришь по пьянке.

– Ну и что? – беспечно махнул рукой Роман. – Некому горевать. Один я, совсем один. Вот и заливаю горе.

Он хохотнул и снова протянул ладонь.

– Не балуй его, – ворчливо сказала продавщица. – Опять напьётся и начнёт по деревне куролесить. Никакого покоя от него. Ночь-полночь, а он рюмки по деревне собирает. И вразумить некому, – и махнула тряпкой. – Все вещи пропил. Диван и табуретка стоит и всё на этом.

– Не ври, Валька, у меня ещё два стакана есть и полный угол пустых бутылок, – сказал Роман и снова ткнул вперёд грязную руку. – Добавь на опохмелку. Ведь сдохну…

– Иди отсюда, алкаш! – снова рявкнула продавщица. – Пожалуюсь участковому. Пусть приструнит…

Аким купил конфеты, хотя в сумке уже лежали. Взял несколько булок хлеба. Хлеб всегда пригодится. Мать сама пекла хлеб: вкусный был, душистый – страсть! Зайдёшь во двор, хлебным духом пахнет. Отрежешь горбушку, откусишь и… И Аким не удержался, звучно сглотнул, вспомнив материнский хлеб. Сунул в сумку с десяток спичечных коробков – сгодятся в хозяйстве, расплатился и заторопился на улицу.

Он неторопливо шагал по улице, с любопытством поглядывая по сторонам. Да, многое изменилось, пока его не было. И правда, постарела деревня, вроде как пониже стала росточком-то, а некоторые дома заколочены. Может, уехали, в город подались, а возможно, и того… на погост снесли. И Аким невольно взглянул вдаль, где в тени берёзового колка находилось кладбище. Гляди ж ты, как разрослось! Вздохнул. Нахмурился. А потом снова зашагал. И заторопился, на душе полегчало, когда заметил родной дом, а не развалюху, что во сне привиделась. А вон и крыша мелькнула за сиренём, что заполонил весь палисадник. Толкнул калитку. Заскрипела, взвизгнула она, и следом кинулась под ноги собачонка: рыжая, юркая и звонкая и загавкала, заверещала, и заметалась возле него, раздумывая, то ли укусить, то ли поластиться. И поджав хвост, шмыгнула в небольшую конуру, что стояла в тени забора, когда донёсся грозный окрик.

Аким Базанин прислонился к калитке. Сердце взбрыкнуло, неровно забилось, аж дыхание спёрло, когда он взглянул на дом. Наконец-то, добрался. И стоял так, пока не донеслись