Хочу вспомнить все - Марина Викторовна Линник Страница 28

Накануне отъезда никто не спал. Было тревожно на душе, томила неизвестность. «Что ждет нас впереди?» – задавались мы вопросом, но не находили ответа. Прасковья делала потайные карманы в моей одежде и прятала в них доставшиеся от моей прабабки драгоценности; Надежда Кирилловна упаковывала мои нехитрые пожитки и складывала в корзинку еду на первое время; а Сергей Константинович, запершись в кабинете, писал письма знакомым в Одессу, в которых просил приютить нас и оказать содействие. Я и Софи проговорили всю ночь. Кто знал, когда мы теперь встретимся, да и свидимся ли вообще? Вихрь революции и грозная тень гражданской войны могли поглотить каждого из нас в любую минуту.

– Как только появится возможность, напиши мне, – глотая слезы, то и дело повторяла Сонечка. – Я ужасно боюсь за тебя!

– Все будет хорошо, – утешала я ее, не веря, впрочем, своим словам. – Прибудем на место, я сразу пошлю тебе открытку с видом Парижа. А границу откроют, и тогда вы тоже сможете приехать. Будем ходить гулять с тобой в Люксембургский сад, пить кофе с хрустящими круассанами… а я так люблю их, ты же знаешь!

– Да, – всхлипывая, отвечала Софи, – а еще пойдем в театр… в Гранд-опера… Обязательно!

– Несомненно, дорогая, – обняв подругу за плечи и прижимая ее к себе, отозвалась я. – На премьеру какого-нибудь балета или оперы. Да неважно на что, главное – вместе!

Вот так, обнявшись и болтая о пустяках, мы просидели до самого утра.

Сергей Константинович вызвался проводить нас до Курского вокзала, но я запротестовала, догадываясь, что на вокзале будет толчея. Из-за событий в октябре многие стремились покинуть враждебную и голодную Москву и перебраться туда, куда еще не докатилось эхо революции. Кроме того, я опасалась проверки документов. Я ни за что не простила бы себя, если бы по моей вине пострадал отец Сонечки. А тогда любой прилично одетый человек вызывал подозрения у сторонников нового порядка.

Прощание прошло тихо, без эмоций. Только Софи всхлипывала и украдкой утирала глаза платочком. Тоска острой болью пронзила мое сердце, когда я взглянула на мою вторую семью в последний раз, ибо в то мгновение я почувствовала, что мы больше не увидимся.

Через много лет мне удалось добыть сведения о Соне и ее родных. Увы, предчувствия не обманули меня: спустя месяц после нашего отъезда Сергея Константиновича убили на пороге дома. Надежда Кирилловна слегла от горя и вскоре тоже умерла. Следы Сонечки, к несчастью, затерялись в водовороте революции. Я так и не смогла отыскать ее.

До вокзала мы добирались на разбитой телеге, которую еле тянула костлявая кляча. Я старалась не смотреть по сторонам, так как разруха, царившая повсюду, приводила меня в отчаяние. Это была уже не та Москва – город стал чужим и пугал меня. То в одном месте, то в другом виднелись окопы, полуразобранные баррикады, кучи мусора, между которыми мелькали штыки солдат, патрулирующих улицы; дома щерились на улицу заколоченными окнами и разбитыми витринами. На ободранных дверях, столбах и театральных тумбах виднелись плакаты и листовки, призывающие к борьбе против угнетателей. Но исхудавшие люди, которые стояли в бесконечных очередях на холодном ветру в надежде получить кусок хлеба, обращали мало внимания на агитацию. У всех сейчас была только одна задача – выжить и не попасть в революционные жернова.

Ближе к полудню мы наконец-то прибыли на вокзальную площадь, которая, как я и думала, была запружена народом. Чего и кого там только не было: телеги, нагруженные ободранными чемоданами, кошелками и разноцветными узлами; подводы с кричавшими в них чумазыми детьми и стоявшие рядом с ними угрюмые люди с мешками за плечами. Повсюду слышались ругань мужчин и причитания насмерть перепуганных женщин; все толкались, отпихивая друг друга локтями, суетились… Господи! До конца своих дней я не забуду эту картину всеобщей паники. Мне казалось, что мир сошел с ума!

Все рвались в здание вокзала, стремясь сесть в поезд и покинуть враждебную Москву. Люди мечтали уехать туда, где не стреляли и не арестовывали по ночам, где можно было свободно ходить по улицам, не ожидая выстрела в спину, где не нужно было с ночи занимать очередь за хлебом, где тебя не унижали за то, что ты носишь приличное платье и грамотно говоришь. И неважно, куда ехать: в Одессу, Новороссийск или Сибирь, лишь бы подальше от Москвы и Петрограда.

Как бы то ни было, не всем выпадала такая возможность: у входа стояли солдаты и проверяли документы. Многие в те дни лишались не только имущества, но и жизни, ибо после ареста почти никто из них не возвращался домой.

– Внучка моя, солдатик, вну-учка, – услышала я протяжный голос Прасковьи. – Сиротка моя… Одна-одинешенька осталась. Отца на войне убило еще с год назад, а мать в тифозном бараке месяц как умерла… Вот, приехала за ней. Негоже девке одной ездить. Времена-то неспокойные. Бандитов развелось сколько!

– А куды направляетесь, бабуля? – строго спросил солдат, бросив на меня взгляд исподлобья.

– Так ко мне, солдатик, в Тульскую губернию. Деревню Алешню знаешь? Вот туда и путь держим.

– Чаво везете? Вещичек уж больно много, – подозрительно посмотрев на чемодан и два узла, которые держала няня, спросил охранник.

– Так зима скоро, касатик. Обменяла на рынке на сало… последнего поросенка зарезать пришлось, э-эх, а что делать… на одежонку кой-какую внучкам, да хлебца с сахаром прикупила. Вот, – она вытащила из кармана мелочь, – на последнее билетики купим – и домой. Дома-то мал мала меньше… от второй дочки… ждут. Пропусти, солдатик… Ехать пора. Заждались нас уже, чай, волнуются. Небось у самого молодуха с дитём, знаешь, о чем говорю.

Солдат недовольно взглянул на Прасковью и на меня, вслед за этим опять на меня, затем на няню.

– Некогда нам по бабам ходить, – недовольно буркнул он, – дело правое вершить надо.

– Надо, касатик, ох надо, – поддакнула Прасковья. – Кто ж нас еще защитить-то сможет? Дай Бог здоровья и сил, солдатик… На вот, возьми, солдатик, пригодится.

Она протянула ему небольшой кусок сала, который дал нам в дорогу Сергей Константинович.

– Ладно, проходи, старая, – наконец ответил солдат, отдавая нам документы и беря завернутый в тряпку кусок. – Девицу свою держи поближе к юбке. Она хоть и худа больно, да все равно смазливая.

– Что ты наделала? – тихо спросила я няню, отойдя от него. – Во имя чего ты раздаешь нашу еду убийцам, у которых руки по локоть в крови? Мы сами что есть будем?

– Ничего, милая,