Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев Страница 274

— На доброй вести, князь, выпьем! — сказал Разин и, хлопнув чару, крепко обнял свою красавицу. — Эх, лебедушка, повидаешь ты мой курень! Посидишь в вишневом садочке!

— А жинка? — сказал Ус.

— А жинка в другом! Го-го-го!..

Князь Львов не сводил глаз с атаманской шубы, и чем дольше смотрел на нее, тем завистливее разгорался его взор и под конец от зависти даже под ложечкой засосало.

— Вот я тебе вести какие добрые привез, — заговорил он, — а ты меня ничем и не отдаришь даже!

Разин лукаво усмехнулся:

— Эх, руки боярские! Чем же отдарить тебя, князь? Али мало с нас магарыча взял?

— Обычай такой, — ответил князь, — последнему дьяку дают, не то что воеводе. Дай ты мне, Степан Тимофеевич, эту шубу!

Разин даже отшатнулся. Кругом сразу настала тишина, потом послышались тихие возгласы:

— Ишь, губа — не дура!

— Ох, волк его знаешь!

Разин насмешливо посмотрел на воеводу:

— Уж и жаден же ты, князь! Шубу ему?! Да такую шубу носить царю впору, а ты со своими лапами за ней тянешься!

Жадность затмила разум Львова.

— Дай, Степан Тимофеевич, тебе что, у тебя грабленое!

— А у тебя дареное будет? — с той же насмешкой спросил Разин. — Пей лучше!

Князь вспыхнул.

— Атаман, — сказал он ему угрожающе, — не след нами, воеводами, пренебрегать. Мы ведь на Москве все сделать можем: и доброе, и злое.

Разин почувствовал в его словах угрозу. Гнев сначала охватил его, но потом он словно смирился.

Быстро встав, он сбросил с себя шубу и кинул ее на руки Львову.

— Возьми, брат, шубу, — сказал он, сверкнув глазами, — только бы не было в ней шуму!

Львов дрожащими руками прижал к себе драгоценный подарок.

— Вот угодил, Степан Ти… — начал он радостно.

— Иди! — перебил его Стенька, стоя перед ним в одной рубахе. — Смотри, молодцы серчают!

Действительно, глаза всех устремились на князя со злобою, кулаки были сжаты. Князь торопливо кивнул всем и, путаясь в полах дорогой шубы, побежал со струга.

— Для чего ты, атаман, такие поблажки делаешь? — заговорили кругом.

— Пускай его! Все равно назад отберу, — с загадочной усмешкой ответил Разин и переменил разговор: — Вот что, братики, завтра чуть свет пересаживаться начнем, а послезавтра — и с Богом! А теперь пьем, братики! Закажи, Вася, струг отчалить, прокатимся! Хошь, моя лапушка? — обратился он к девушке. Та молча в ответ кивнула головою.

— Ну, ну!

Скоро струг всколыхнулся и медленно отошел от берега. Вода глухо зарокотала под кормою, и белая пена закрутилась по обе стороны.

— Пьем, что ли, напоследях, братики! Начнем с горилки! Разливай, Иваша! Эх, гуляй душа казацкая! Затянем песню, что ли! Ну, Вася!

Мы ни воры, ни разбойнички… —

затянул Васька Ус высоким тенором.

Стеньки Разина мы работнички, —

подтянули сидевшие за столом, а там и гребцы подтянули, и песня полилась свободная, широкая, как сама Волга.

Мы веслом махнем — корабль возьмем!

— Верно, детушки! — закричал опьяненный вином и песнею Разин и громко подтянул:

Кистенем махнем — караван собьем.

— Ох, верно!

А рукой махнем…

Стенька упал в подушки и обнял княжну. Шапка его слетела с головы, и густые волосы закрыли его лицо. Он отмахнул их нетерпеливым движением.

…девицу возьмем!.. —

окончилась и замерла песня, а с нею вместе и Стенька, прильнувший губами к щеке своей красавицы. Среди пьяных вдруг послышались голоса:

— Неправедно, атаман!

— Чего нас дразнишь?

Разин отшатнулся от девушки и мутным взором обвел кружок:

— О чем шумите? Что неправедно?

— А то, — заговорил Ус, — что с девкой хороводишься.

— Нам не велишь, а сам бабничаешь!

— Небось Култябку велел за бабу утопить! — сказал Хлопов.

— Обабишься и нас покинешь. Ну ее!

Стенька Разин вскочил на ноги.

— А и ну ее вправду! — вскрикнул он и вдруг нагнулся, ухватил красавицу за косу и за ноги, взмахнул и бросил в Волгу.

Она пронзительно вскрикнула и с плеском упала в воду. Пораженные казаки подняли весла. Девушка кричала и боролась в воде, тяжелое платье несколько минут ее поддерживало, потом вдруг опустилось и потянуло за собою.

А Разин громко говорил, махая рукою:

— Гой ты, Волга-матушка, река великая! Много ты дала мне злата, серебра, много всякого добра! Оделила меня честью, славою, словно мать с отцом! А я еще ничем не благодарил тебя. На ж тебе красотку на подарочек!..

Он обернулся к своим есаулам:

— Ну, вот вам! Обабился атаман ваш, сучьи дети?

— Славно, батько! Нет лучше казака на всем свете! — закричали все пьяными голосами.

— Псы вы! — вдруг заорал Стенька во весь голос и, упав на подушки, закрыл голову руками.

— Пить! — прохрипел он через минуту.

На другой день с утра закипела работа у казаков. Одни торопливо разгружали свои струги, вытаскивая из них все добро на остров, другие осторожно отводили в сторону девять удержанных за собою стругов.

Тем временем воеводы сговаривались.

— Так отпустить их никак нельзя, — говорил Прозоровский, — я им напоследок слово скажу, а ты, князь?

— Уволь, князь, от проводов! И тебя одного довольно! — перебил его Львов.

— Чего так? Чай, и ты воевода, да еще войсковой начальник!

— Недужится мне, князь! — ответил Львов, который все еще боялся за свою дареную шубу.

— Ну, так ты человека сыщи их до Царицына проводить, а потом наказ напиши, чтоб до Паншина их стрельцы проводили.

— Это можно! Я Леонтия Плохово пошлю. Малый дошлый!

— Ну его так его! Расскажи, что ему делать надоть.

— Да что же? Проводить, да потом вернуться нам сказать. А мы уж сами отпишемся.

— Ну и то, скажи ему!..

V

Ранним утром четвертого сентября астраханцы опять толпились по берегу Волги у пристани, на этот раз смотря на проводы удалых казаков. В толпе преобладали теперь ярыжки, бездомные и посадские.

Длинной лентою выравнялись вдоль берега казацкие струги, и впереди всех, у самой пристани, атаманский "Сокол".

Стенька Разин, со всеми есаулами в дорогих нарядах, стоял без шапки на пристани, а воевода, князь Прозоровский, окруженный боярскими детьми, дьяками и приказными, важно, наставительно говорил ему:

— Помни же, атаман, царь милует до первой прорухи. Тогда уж и не жди пощады! Все попомнится! Иди со своими молодцами тихо да мирно, у городов не стой, бесчинств не чини, а ежели к тебе государевы людишки приставать станут, к себе не