Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев Страница 272

Мещанинишка немного преувеличил, сказав, что из глаз его сыпались искры: в них горел неукротимый пламень. Красивое лицо с правильными чертами, слегка тронутое оспиными рябинами, с короткими усами и высоким лбом было бы обыкновенно, если бы не глаза, в которых чувствовалось присутствие какой-то сверхъестественной силы.

Разин отвернулся, что-то молвив своим удальцам, и толпа очнулась и загудела. Не бойся она воевод и стрелецкого войска, она бы разразилась восторженным криком.

Словно чувствуя это, Разин небрежно поправил на голове баранью шапку и снова ласково оглянулся на толпу.

— Вот он, сокол-то наш! — восторженно крикнул полупьяный казак. — Здрав будь, батько!

— И ты, сынку! — громко ответил Разин и, приняв гордую осанку победителя, а не несущего повинную, вошел в приказную избу в сопровождении четырех своих есаулов.

Князья Прозоровский и Львов важно сидели на своих местах за длинным столом, опершись на свои палки.

Разин вошел, снял шапку и поясно поклонился воеводам.

— Челом бьем на здравии! — сказал он.

— Милости просим! — ответил Прозоровский. — С чем пришел, сказывай!

Разин вынул из-за пояса булаву — символ своей власти, взял из рук есаула бунчук, положил их на стол и, снова поклонившись, проговорил:

— Мы бьем челом великому государю, чтоб великий государь пожаловал нас, велел вины наши нам простить и отпустить нас на Дон! А что мы с повинной идем, тому в знак принесли мы пушки: пять медных и шестнадцать железных, да пленных своих, что в боях забрали. На том челом бьем!

Прозоровский встал и сказал Разину:

— Государь, по своему милосердию, вины ваши с вас снял и позволил вас на Дон отпустить. Только допрежь вы должны свои морские струги отдать. Мы вам легкие в обмен дадим.

— Ваша воеводская воля! — смиренно ответил Разин.

— И еще заклясться должны, что больше на Руси воровским делом заниматься не будете, а станете царю прямить!

— Мы и так супротив царя не шли!

— Ну, Господь с вами. Государь вас милует, а что сделаете впредь, то и теперешнее помянется!

На этом и кончилась церемония. Воеводы встали со своих мест и вместе с Разиным пошли осмотреть пушки и пленных.

— Да неужто тут и все пушки? — удивился князь Прозоровский, увидя всего двадцать одну пушку.

— По моему взгляду, до сорока пушек было, — сказал Львов.

Разин нахмурился и взглянул на воевод исподлобья.

— Всех пушек отдать не можно, — ответил он угрюмо, — как пойдем по степи от Царицына до Паншина, пушки и нам нужны станут. Всякий народ там гуляет. В Паншин прибудем и пушки отошлем!

Воеводы переглянулись, но они стояли в тесном кругу казаков и промолчали.

— А что же служилых людей не отпустили?

— А нешто мы их держим. Пущай идут. А неволить не можем!

Кругом послышался сдержанный смех.

— Вы вот все меня спрашиваете, а небось выкупа за Сехамбета я еще не получил, а молодцы с меня спросят! — резко заговорил Разин. — А ты, князь, мне еще слово давал!

Князь Львов вспыхнул:

— Мухамед тута и тебе казну принес. Можешь не опасаться!

— Ну, будет! — примирительно произнес князь Прозоровский. — Ты вот что! — обратился он к Разину. — Отбери молодцов, что к тебе ближе, да идите ко мне на пир честной. Всем надо пир справить!

Разин поясно поклонился князю:

— Спасибо за честь! А вы, князья-воеводы, не откажитесь на скудном подарочке нашем. Челом бьем вам!

Лица воевод просветлели. Казаки стали подносить им дорогие ткани персидские, оружие в окладах, халаты, шали и седла.

— И вы, милые, подходите! — крикнул весело Разин стоящим поодаль дьякам и подьячим и наделяя кого куском материи, кого саблей, кого халатом.

— А и награбили, удалые молодчики! — добродушно уже усмехаясь, говорил Прозоровский.

— Всего было! — ответил Разин.

День окончился пированием у князя Прозоровского. Воеводы напились с Разиным, хлопали его по плечу и говорили:

— Пошалил, Степан Тимофеевич, и будет! Теперь царю правь, а мы за тебя во как царю отпишем!

— Спасибо на добром слове. Мы все хотим честью, — отвечал Разин, — надоело разбойство это. Казна есть! А мы царю-батюшке всегды прямили. Теперь ему островами поклонимся, что на море взяли.

— Так, Степан Тимофеевич, так!

— Здоровье царя-батюшки!

— Теперь ты ко мне на пир! Мой черед, — лепетал князь Львов.

— К нам, на струги, милости просим! — отвечал Разин.

А тем временем по всей Астрахани рассыпались удалые казаки, наполнив царевы кабаки и тайные рапады. Не считая, они сыпали из карманов деньги, братались с мещанами, посадскими и стрельцами, и скоро пьяное веселье разлилось по всем улицам и площади.

— Гуляй, казацкая душа! — орал пьяный казак, обхватив за шеи двух посадских. — У нас, братики, так: пей, пока ноги держат! Заливай! Грицько, ты куда, вражий сын?

— А туточко, бают, девчины есть! — ответил на бегу другой казак.

— А и мы ж з ним!

На базаре у канавы, распивая огромную баклагу, стрелец говорил с казаком:

— И пойду я к вам. Ей-Богу, пойду! Здесь что. Жрешь толокно, денег не дают, а службу неси. Ну их!

— Пожди трохи, — отвечал казак, — мы еще с батькой назад придем, тогда иди!

— И пойду! Вот тебе крест!

— Тогда и иди! — твердил казак.

Уже небо вызвездило и месяц поднялся, когда казаки вернулись на свои струги. Пьяного Стеньку внесли на его «Сокола» и под дружные удары весел отчалили от пристани.

— До завтра, молодцы! — кричали им с берега.

— Да завтра! — отвечали казаки.

Струги тихо поплыли по озаренной луною реке, и скоро среди ночной тишины до города донеслась дружно подхваченная песня:

У нас-то было, братцы, на тихом Дону,

Породился удал добрый молодец,

По имени Степан Тимофеевич;

Во казачий круг Степанушка не хаживал,

Он с нами, казаками, думу не думывал;

Ходил гулял Степанушка во царев кабак;

Он думал крепку думушку с голытьбою:

"Судари мои, братцы, голь казацкая!

Поедем мы, братцы, на сине море гулять,

Разобьем, братцы, басурмански корабли,

Возьмем мы казны сколько надобно…"

Песня росла, ширилась, а потом стала доноситься глуше и глуше и замерла… Полупьяный народ стоял на берегу словно зачарованный. Песня взволновала всех; в ней слышались воля, молодечество, бесшабашная удаль.

Сидят все словно в остроге, прикрепленные к дому, к лавке, к молодой жене, а те соколы — никого не знают. Весь свет для них!..

— Эх, и житье привольное! — громко выкрикнул пьяный ярыжка, и в толпе ответили ему сочувственным вздохом.

IV

Астрахань словно