Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков Страница 26

– А осенью?

– Так мы своим привычкам не изменяем, Добрыня! – уже смеялся вовсю Мушат. – И осенью тем же заняты. А весной оружие правим и точим. Враги нас боятся и носа не кажут – все для охоты!

Все засмеялись вместе с ним, покатывался со смеху и Добрыня. И впрямь, ну что за вопрос? Что еще делать государю, который отпугивал врагов одним только взглядом. И враги которого только и остались – кабан да медведь, волк да зубр.

– А кто из них страшнее? – поинтересовался Добрыня.

– Волка мы бьем потехи ради и чтобы не вырезал живность вокруг. Это наша забота – ее бить и резать. На кабана охотимся с рогатиной, чтобы смелость и удаль свою показать. Да и кабаний окорок тоже добрый приз. Хотя вонюч кабан! – поморщился господарь Молдавии. – Его слуги любят. Я так больше поросят ценю на серебряном блюде, – кивнул он на одного из румяных поросят, уже частью разделанных, живописно украшавших стол. – Медведь, коли разбушуется, он пострашнее кабана будет. Но медведь шкурой своей хорош, не только мясом. И никакой рогатиной его не возьмешь – любого сомнет. Его умелые лучники в глаз и шею бьют, а лучше – сразу в оба глаза. А потом в железную сеть и обухом по голове. И совсем иное дело – зубр. Это – священное животное в наших местах. Его мы убиваем с уважением, с молитвой на устах. Но прежде вызываем на поединок.

– Как это? – удивились русичи.

– Трубим в рога что есть мочи и видим – зубр. Глаза кровью налиты, рога, как у хозяина преисподней. Из пасти пар. А ведь он траву ест и безобиден для человека. Пока тот не насолит ему. Тут – берегись! И тогда вызывается самый смелый рыцарь и с копьем идет на него. А коли захочет, с топором или мечом. Тут увернуться нужно вовремя, когда зверь нападает, чтобы на рога зубра не попасть. Так подкинет, да с десяток раз, что все потроха наружу вылезут. С зубром – это как поединок двух воинов. Многих смельчаков зубры побили. Поражать его нужно сбоку – и сразу в сердце. Тогда – победа.

– Дела-а, владыка, – крепко отпивая вина, качал головой Добрыня. – Такого я никогда не забуду – поединок с быком! Вот бы на Русь такую науку привезти, а, Митька? Амира?

– Я больше про медведя думаю, – ответила охотница. – Как в глаз ему попасть. А ведь я могу! Владыка…

– Да, дева?

– А когда на охоту пойдем?

Петр Мушата оглядел русских воинов, но те согласно закивали головами, мол: о-о, ей только дай поохотиться! Это она мастерица!

– Сам в деле ее увидишь, владыка, – подтвердил Добрыня. – Лучше ее лучника я и не видал.

– Доброе дело, – согласился Петр Мушат. – Завтра отдохнете, а вот послезавтра нам мои егеря охоту и устроят. Вдоволь потешимся!

Глаза Амиры уже горели азартом.

– Буду ждать послезавтра, владыка!

Петр Мушат кивнул:

– Начнем с волков и кабанов, а потом и медведя найдем для тебя, дева. Сам хочу поглядеть, какова ты в деле.

Пир шел горой. Хозяин замка и всего молдавского государства, как и все остальные, разгоряченный домашними винами, то и дело возносил свой кубок за Русь и Молдову, за Дмитрия Ивановича, великого московского князя, но в первую очередь за веру православную. И с радостью поднимали кубки его уставшие и такие счастливые гости. Точно дом родной обрели они в считанные часы.

Несомненно, принимая именитого беглеца, Петр Мушат хотел угодить московскому князю Дмитрию. А хотел угодить, потому что видел в нем, православном государе, возможного союзника на великих просторах центральной Европы, в которой именно теперь, в эти месяцы происходило столь многое, что этим событиям суждено будет изменить политику на целые столетия вперед. Об этом Василий узнает уже скоро, но пока что он слушал заздравные тосты вполуха и терзался своими думами.

– Набросьте шубы – на балкон выйдем, – сказал вдруг Петр Мушат. – Сейчас луна-то полная – всю округу увидите в серебре да золоте. Ночь-то на удивление ясная! Сам Господь для вас, гостей моих дорогих, расстарался!

Гости оделись, поднялись по лестнице и вышли за хозяином на широкий балкон его башни. И вдруг высоченные окрестные горы, которые так поразили всех, особенно Амиру, когда они ехали по ущельям, и снег на которых так и сверкал в свете яркий луны, оказались низкими. И стали видны другие горы, за ними, волнами наплывавшие сюда, и несть им было числа, так и уходили они, укрытые косами темных лесов и белыми лоскутами снега, к горизонту.

– Хорош мой добрый медвежий угол, а? – с гордостью спросил Мушат.

– Еще как хорош! – горячо ответил Добрыня, не отпускавший кружку с вином. – Очень хорош, господарь. У нас на Руси – всё поля да перелески, леса да болота. – Таких гор днем с огнем не сыскать. И камня у нас маловато. Оттого и строим крепости деревянные. А они горят хорошо, особливо под татарскими стрелами, – посетовал он. – Дмитрий Иванович, отец Василия, впервые Московский кремль каменным отстроил. И тот собака-Тохтамыш умудрился испоганить. Ну так что с поганого взять? – Он вдохнул зимний воздух полной грудью. – А замок у тебя – загляденье! Не видали мы таких прежде.

Петр Мушат был доволен словами гостя.

– Башня эта, – он похлопал по перилам балкона, – мое орлиное гнездо. Я сюда еще мальчишкой бегал, часами мог на горы и небо смотреть. Тут же мой отец родился. Медвежьим этот замок и зовется. Родовое гнездо Мушатов. Люблю эти горы. Здешних жителей, великих гордецов, охотников, тоже люблю, – признался он. – Смелые, сильные, вино и сыры любят. Ну в точности как я!

И рядом и далеко отсюда перекликались протяжным воем на зимнюю луну волчьи стаи. Звала ночных зверей холодная луна, тянула к себе. Амира к каменным перилам балкона подходить боялась, пока Митька не взял ее за руку и не сказал:

– Да ладно тебе, ты же ничего не боишься. Ну? – и сам потянул ее за собой.

– Да мы же под облаками почти, – воспротивилась молодая женщина. Она подняла голову: – Вон они текут – сизые. – Тяжелые зимние облака и впрямь текли почти над шпилями замка. – Рукой же дотронуться можно, Митя…

– Загляни вниз, а то так и будешь бояться, – совсем по-взрослому сказал Митька. – Помню, в детстве одного темного лесного угла я боялся, обходил его стороной, потом признался в этом отцу, а он дал мне двух своих дружинников и сказал: «Пройди с ними этот путь». И я прошел через ту темноту.

– И что же?