Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов Страница 26

Геннадий хотел было огрызнуться, но промолчал. Выпил лекарство. Передернулся. Склонил голову, сгорбился и снова взгляд на отца.

В избу входили и выходили соседи. Подходили, что-то тихо говорили Геннадию, трепали его за плечо, мол, держись, гладили по стриженой голове Ваньку, который не обращал внимания ни на кого, а только раскачивался, редкий раз смотрел на отца, а взгляд не блуждающий, как обычно, а пристальный, словно он понимал, что пришла беда, и хотел что-то сказать или спросить, а в глазах боль – тягучая и тоскливая, аж душу сжимало, а он не видел никого, кроме отца, сидел, раскачивался и заунывно тянул, словно убаюкивал – «А-а-а – а… А-а-а – а!»…

– Может, покушаешь, Ген? – кто-то прошептал за спиной. – С дороги ведь. Чать проголодался. Пока на мазарки снесем, все попрощаются, покуда вернемся, лишь опосля за стол сядем…

Геннадий покачал головой.

– Вот у Ванечки уж который день маковой росинки во рту не было, – опять послышался шепот. – Так и сидит возле отца, так и баюкает. Господи, что же с ним будет? Никого из родни не осталось. Пропадет же наш Ванечка, пропадет…

Тихий всхлип и тишина.

Геннадий оглянулся. Рядом никого не было. Кто говорил с ним – непонятно.

Опять взгляд на отца. Впавшие щеки. Темные глазницы. Узкий нос с горбинкой. Рубашка на нем была в мелкую клеточку, почему-то бросилось в глаза, а костюм коричневый. Руки поверх. Мосластые руки, крупные. Даже сейчас были видны мозоли, словно кирза. Даже после смерти руки не отмылись. А в них иконка и свечка. Отец всегда хмурился. Наверное, поэтому даже после смерти на лбу морщины не разгладились. И улыбался редко. Улыбался, когда с Ванькой баловался, а тот заливался, словно маленький ребенок. А сейчас баловаться некому стало. Геннадий хотел было подняться и подойти к Ваньке, но не стал. Иван все равно сейчас его не заметит. Он так и сидел, редкий взгляд на отца и непрерывно – «А-а-а – а… А-а-а – а!»…

Геннадий исподтишка осмотрелся. Все было, как в прежние времена. Ничего не прибавилось. Да и что может появиться нового, если жили на копейки. В городе еще можно копейку-другую скалымить, а в деревне нужно надеяться только лишь на себя и свое хозяйство. Он смотрел и не понимал, как отец один справлялся со всеми делами по хозяйству. Иван – это большой ребенок, за которым нужен глаз да глаз. И получилось, что на отца свалилось все, а он не помогал, потому что он обиделся на родителей из-за Ваньки. И эту обиду пронес через многие годы. А сейчас он смотрел на отца, оглядывался по сторонам, задерживал взгляд на Иване и не знал, что ему делать…

На стене фотографии в темных рамках. Он уж не помнил, кто на этих снимках. Родственники и родители, кто же еще. Но его не было – это точно. И Ваньки не было. А там завешенное окно, засохший цветок на подоконнике, и рядом кровать – это еще от матери сохранилась. Наверное, батя спал на ней. Геннадий не забыл, как отец сидел после похорон матери возле кровати, о чем-то думал и поглаживал подушку. Видать, мать вспоминал. Они с матерью хорошо жили. Не ругались. И времени не было ругаться. И работа, и хозяйство, и Ванька, за которым нужен был присмотр. И сам сколько проблем создавал родителям. То в школе жалуются на него, то соседи, то замечали, что Ваньку обижает. И попадало ему по-первое число, как говорила мать. А ему было обидно. Ваньку жалели, а его лупили. И долгие годы сторонился Ивана. Казалось с малых лет, от него все беды. Во всем Ванька виноват и в его непутевой жизни – тоже…

Годы прошли. Но обиды не исчезли, а спрятались куда-то глубоко в душе, и иной раз напоминали о себе, и тогда Геннадий жалел себя, а вину перекладывал на других. И с той поры у него появилась привычка жить для себя и ни для кого более. Так и есть, кроме себя никого не замечал, а может, не хотел видеть. Пока был молодым, не думал о завтрашнем дне, женился, тут уж жена за него думала и решала, а он принимал это как должное. Зачем бошку ломать, когда тебе разжуют и в рот положат, а будешь глотать – сам решай. Этим он и занимался, пока с женой не разбежались. Вот тут и выяснилось, а к жизни он не приспособлен. Нет, он жил, как другие, делал все, что нужно, но думать приходилось самому, что было непривычно. А сейчас не стало отца. И тоже нужно было думать не только о сегодняшнем, но и завтрашнем дне. А получится ли – он не знал…

Геннадий потихонечку поднялся. Бабка, что сидела напротив, взглянула вопрошающе. Он достал сигареты. И потихонечку вышел. Иван даже не взглянул на него. В задней избе суетились соседки. Готовятся к поминкам. Пахло щами с кислой капустой, тут же запахи пирогов и еще чего-то, но больше всего пахло тленом. Он давил, не давая вздохнуть. Казалось, все было пропитано им. Геннадий сдернул куртку с большого гвоздя, который заменял вешалку, и вышел, притворив дверь.

Он стоял на крыльце и курил. Смотрел на деревню. Вроде все то же, но что-то в ней изменилось. Может, постарела за эти годы или он повзрослел и смотрел на жизнь другим взглядом. А может, и сюда добралась эта перестройка и начнет привычную жизнь переворачивать с ног на голову. Но в то же время мысли в который уж раз возвращались к отцу и Ваньке. Ведь когда он приезжал на похороны матери, у отца даже не спрашивал, как он станет жить, и батя ни словом не обмолвился, потому что у него была всего лишь одна забота – младший сын, если его не станет, как будет Ванька жить, ведь он же вообще не приспособлен к этой жизни. У него был свой мир, в который никого не пускал. Геннадий помнил, как Ванька мог остановиться в любом месте и уставиться поверх голов или за спины людей и что-то там рассматривал. Тыкал пальцем, пытался сказать и улыбался, а в блуждающем взгляде была радость. Видать, он жил в куда более светлом мире, который другие не видели и не понимали…

– Здоров был, Генка, – заскрипели ступени, щуплый кум Наум