Мордовцев Д. Исторические романы. Компиляция. Книги 1-16 - Даниил Лукич Мордовцев Страница 257

Но так как у Ирода, в его дворце, и стены имели уши, то шпионы все это переносили или самому царю, или Антипатру, или, наконец, Дориде, которая заняла во дворце бывшие покои Мариаммы.

С другой стороны, и Александр, и Аристовул, видя, что Антипатр лестью и наушничеством совершенно забрал в руки отца, негодовали на все, неосторожно высказываясь об отце как об убийце их матери.

— Женщине, которой приличнее было бы коз пасти на Елеонской горе, отдали покои твоей матери, — говорила между тем Глафира своему мужу.

Александр, конечно, негодовал; но что он мог сделать, когда Антипатр день ото дня становился все сильнее? Ирод не мог не догадываться, что дети Мариаммы разгадали его кровавую тайну. Это он видел в глазах, которые говорили лучше слов. Это же говорили ему частые посещения ими гробниц матери и бабушки. Сам по природе лукавый и мстительный, он боялся, что и дети будут мстить ему за смерть матери. Он сам так поступил бы на их месте. Опасение это перешло в уверенность, когда клевреты[215] Антипатра намекнули ему, что Александр, подстрекаемый «правнучкою Дария» и при содействии ее отца, готовится тайно бежать в Рим и обвинить отца в злодеяниях, в убийстве их матери, бабушки и всех родных, начиная от Антигона и Гиркана и кончая юным первосвященником Аристовулом, утопленным в Иерихонском бассейне.

Тут уже в Ироде проснулся его злой дух. Прежде он мог бы, не задумываясь, казнить или лично убить Александра; но теперь он знал, что этот Александр — любимец Августа и Агриппы. Пусть он его судит и казнит.

И Ирод немедленно решился отправиться в Рим и вести с собою на суд преступного сына.

И вот они переплыли бурные моря и явились в Рим, где и того, и другого ждали такие разнородные воспоминания. Ирод вспомнил свою далекую молодость, своего давно погибшего учителя, Цицерона... Давно уже ветер разнес пепел от его умной головы, от его красноречивого языка, так постыдно исколотого булавками злобной Фульвии... А последнее его пребывание в Риме, когда он чуть не в рубище нищего стоял в сенате, у трибуны Мессалы и ждал своей судьбы... Теперь судьба — его союзница, союзница его злодеяний... Но тут же и Немезида — его сын...

А сын вспомнил свое недалекое прошлое... Но и вспоминать некогда... Он должен предстать на суд сената и императора. И он предстал...

Он видит полное собрание сенаторов. Он видит статую Помпея, к подножью которой упал когда-то мертвый Цезарь, пораженный Брутом... Голова его точно в тумане... Он слышит страстную речь отца, который обвиняет его в несовершенных им преступлениях, слышит ненавистное имя Антипатра...

В сенате мертвая тишина. Это говорит уже он, Александр. Он, кажется, сам не помнит, что говорит, но точно сквозь туман видит, как холодные лица сенаторов проясняются, как одобрительно ласково смотрит на него сам император...

— Какое дивное красноречие! — доносится до него чей-то сдержанный шепот из рядов сенаторов.

— Это юный Цицерон, — подтверждает кто-то. — Жаль, что он потерян для Рима.

Голос молодого оратора обрывается от накипевших слез... Он вспоминает мать... Уж лучше умереть!..

— Пусть отец, — с рыданием заключил он, — казнит своих детей, если он того желает, но пусть не взводит на них тяжких обвинений... Мы готовы умереть!

Что это? Он видит, что на глазах некоторых сенаторов слезы... Император, взволнованный и бледный, встает и как бы протягивает руки к молодому оратору...

— Потерять такого сына! Гордость отца! — взволнованно говорит он и обнимает Александра.

— Отец! — обращается он затем к Ироду. — Ты хочешь лишиться такого сына?

— О, император! Я сам не знал его! — мог только проговорить Ирод.

И Александр в его объятиях... Они оба плачут... Ведь это сын Мариаммы! О, незабвенная тень!

Отец и сын, примиренные, возвращаются в Иерусалим, и Ирод тотчас же созывает народное собрание. Когда ему доложили, что синедрион и народ ждут его, он вышел, облаченный в порфиру, и вывел всех своих сыновей — Антипатра, Александра и Аристовула. За ними выступили жены царской семьи — мать Ирода, дряхлая уже Кипра, которую поддерживала Саломея, за ними хорошенькая Глафира, жена Александра, Дорида, жена Ирода, выступившая несколько в стороне, и, наконец, совсем почти ребенок — Вероника, дочь Саломеи и жена Аристовула.

Народ угрюмо ждал слова. Ирод начал. Он сказал о своей поездке в Рим и, поблагодарив Бога и императора за восстановление согласия в его семье, продолжал:

— Это согласие я желаю укрепить еще больше. Император предоставил мне полную власть в государстве и выбор преемника. Стремясь теперь, без ущерба для моих интересов, действовать в духе его начертаний' я назначаю царями этих трех сыновей моих (он указал на них) и молю прежде Бога, а затем вас присоединиться к этому решению. Одному старшинство, другим высокое происхождение дают право на престолонаследие.

При словах «высокое происхождением» Глафира с ужимкою хорошенького котенка взглянула на Саломею, которая злобно сверкнула глазами.

— Император помирил их, — продолжал Ирод, — отец вводит их во власть. Примите же этих моих сыновей, даруйте каждому из них, как повелевает долг и обычай, должное уважение по старшинству, так как торжество того, который почитается выше своих лет. Не может быть так велико, как скорбь другого, возрастом которого пренебрегают.

Глафира и Саломея опять переглянулись — последняя торжествующе злорадно.

— Кто бы из родственников и друзей ни состоял в свите каждого из них, — продолжал Ирод, — я обещаю всех утвердить в их должностях, но они должны ручаться мне за сохранение солидарности между ними, так как я слишком хорошо знаю, что ссоры и дрязги происходят от злонамеренности окружающих; когда же последние действуют честно, тогда они сохранят любовь. При этом я объявляю мою волю, чтобы не только мои сыновья, но и начальники моего войска пока еще повиновались Исключительно мне, потому что не царство, а только часть царства передаю моим сыновьям: они будут наслаждаться положением царей, но тяжесть государственных дел будет лежать на мне, хотя я и не охотно ношу ее. Пусть каждый подумает о моих годах, моем образе жизни и благочестии. Я еще не так стар, чтобы на меня уже можно было махнуть рукой, не предаюсь я роскоши, которая губит и молодых людей, а божество я всегда так чтил, что могу надеяться на самую долговечную жизнь. Кто с мыслью о моей смерти будет льстить моим сыновьям, тот в интересах последних же будет наказан мною. Ведь, не из зависти к ним, выхоленным мною, я урезываю у них излишние почести,