Журавушки - Михаил Иванович Смирнов Страница 25

к дядьке Ефиму. – Все поразъехались. Страна огромная! И каждый нашел для себя лучшее местечко – и там остался. Некоторые из братьев два-три раза приезжали в отпуск, но всегда раньше сматывались. Недельку поживут и тыщу причин найдут, лишь бы уехать, а другие вообще ни разу носа не показали. Где же у них малая родина? Где то самое место, тот уголочек земли, где они были счастливы? Все только и говорят, что родной дом, любовь к малой родине, а на самом-то деле её не существует. А если и есть, то там, где человеку хорошо. Да, наверное, так и есть! О, сидишь и плечами пожимаешь! Не знаешь, что мне ответить… Получается, что малой родины не существует. Бабкины сказки и не более того, но тогда объясни, почему во сне приходит эта деревня, где я родился, но про которую слышать не хочу? Молчишь… Вот и я не знаю…

Сказал, нахмурился и махнул рукой.

Дядька Ефим сидел на крыльце, сложив мосластые руки на худых коленях. Смотрел на деревню, прислушивался к ночным звукам, а на дворе уже ночь наступила, а они продолжали разговаривать. Ефим сидел, всматривался в ночную тьму, а ночью звуки сильнее доносились. Опять забрехала собака. Скрипнула дверь. Донесся кашель. Кому-то не спится. Тоже вышел на крыльцо, чтобы покурить, а может, просто усядется на ступеньку и начнет о чем-либо думать. О чем? Да обо всем и о жизни – тоже.

Вот как Ефим с Павлом. Сидят в ночи и разговаривают за жизнь. Но почему-то больше Павел говорил, а дядька Ефим слушал, вздергивал кустистые брови, смотрел во тьму, словно хотел что-то рассмотреть и думал. О чем? Наверное, о жизни и малой родине…

А утром, едва рассвело, Павел засобирался в дорогу. Даже не стал завтракать, попрощался с дядькой Ефимом и заторопился на остановку. Он шагал по деревне, больше смотрел под ноги, чем по сторонам. Хотел было свернуть в проулок и подойти к родному дому, но раздумал.

Вчера было сунулся, понахватал репьев, как собака блох. Всё ждал, что в нем пробудится чувство к своей малой родине. Проснётся любовь к дому, где он родился, но не дождался. Чертыхаясь, обобрал с одежды репьи и подался на кладбище, надеясь, что возле могилок душу защемитя, но душа молчала.

Долго бродил между могилками, а потом присел возле березок. Он прислушивался к шепоту листвы, пению мелких птах и взглядом выискивал любую мелочь, лишь бы внутри отозвалось, но душа молчала.

И сейчас шагал в сторону остановки и радовался, что наконец-то вернется домой, в свою квартиру, окна которой выходили на пустынный двор больничного городка. Поставит чайник. Нальет чай в кружку. Возьмет кусок хлеба с маслом. Выйдет на балкон, где стояла табуретка, будет пить чай, а может, начнет перекликаться с одним из соседей, который тоже сидел на балконе.

А Ефим Фадеев вышел на улицу. Посмотрел вслед постояльцу. Пожал плечами. Потом взглянул на редкие дома, видневшиеся там и сям среди берез и черемушника. Задрал голову, когда над ним в вышине разнеслось курлыканье, и увидел журавлей, что кружились над округой. Взглянул – и на душе стало легче. Легче от того, что ему не нужно куда-то мчаться и что-то искать.

Он давно нашел. Нашел и не хочет терять. Ему не нужно уезжать и жить долгие годы где-то на стороне, чтобы понять, что малая родина для него – это место, где родился и вырос.

А еще родина – это черемуха, которая растет под окнами каждой избы и заглядывает в них, а уж расцветет по весне, такой дух от нее, что можно ложкой черпать. И березовые колки, что там и сям разбросаны.

А еще журавушки, которые кружат над ним и курлыкают, словно разговоры разговаривают, когда печально, а когда и радостно. А придет время, и он присоединится к ним…

Это его сосед, Николай, которого уж на свете нет, а его березки, что многие годы сажал в округе, радуют людей, а они называют деревню не Васильевкой, как принято, а скажи любому шоферу – «Поехали в Колины березки», и тот сразу поймет, что нужно ехать в Васильевку.

А кроме Колиных березок есть соседи – разные: добрые и не очень, старые и молодые, правда, молодых немного, но все же есть, а еще есть родной дом, где вырос, куда жену привел и прожил в нем всю свою жизнь.

Есть печка, и фотографии на стенах, где твои родители и бабка с дедом, и… да много чего есть такого, что не встретишь нигде, ни в каком другом месте. И это все, что есть вокруг и внутри человека – называется малой родиной…

* * *

Лето в том военном году выдалось жарким. Это даже нельзя назвать жарой. Пекло стояло. Окопы словно паутиной опутали степи и редкие перелески с пологими холмами. Соединялись и снова расходились в разные стороны, чтобы опять где-нибудь пересечься. И окопы-то неглубокие. Земля словно камень. Лопата не берет, а нужно вгрызаться, чтобы хоть немного укрыться, чтобы бой дать фашистам, хоть немного задержать эту сволоту, которая лавиной перла по нашей земле и, казалось, ее не остановить…

Марево над землей. Присмотришься, воздух словно плавится. И не поймешь, вверх поднимается или стекает наземь от нещадного солнца, не давая покоя солдатам. Хотелось выглянуть из окопа, чтобы осмотреться, но опасно. Где-то там устроились снайперы и никому не дают поднять голову. Были храбрецы, которые ничего не боялись, а теперь в земле лежат, а журавушки с душами в синь небесную поднялись и закурлыкали печально и горько. Тут выдержка нужна, а не дурная храбрость, из-за которой можно пулю получить в бошку. И приходилось терпеть, ожидая, когда наши снайперы с ними справятся, но все равно нужно было осторожничать, чтобы зазря не подставляться под пули…

Ни ветерка. Пекло, аж дышать нечем. С утра уже воздух дрожит над округой. Даже в редких перелесках от пекла не спрячешься. Наоборот, там еще жарче. Да и фашисты беспокоят куда чаще, чем в степи. Знают, гады, что здесь окопались, и садят по перелескам из минометов и орудий. Но и нашим солдатам полегче, когда они в атаку идут. Поближе подпускают, а там из пулкеметов косят фашистов. Едва атаку отобьют, тут же немецкая артиллерия начинает стрелять. Бесятся, сволочи, что не удалось прорвать нашу оборону. И так до следующей атаки…

Николай Ерохин сидел на дне окопа. Обнял винтовку и уставился в желто-коричневатую стенку окопа. Не земля, а будто