Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев Страница 20

выстоит. Так поставил, больше для своего успокоения, чем для боя. И три полка, которые должны были наступать вместе с ним, куда-то пропали или заблудились. А значит, ему оборонять город с тем, что у него есть: десяток пушек и семь миномётов. И когда кто-то из штабных намекнул, что надо отходить, майор не выдержал и взорвался:

– Воевать надо так, чтобы немецкие матери выли, а не наши! Чтобы Гитлеру тошно стало! Гитлеру!

Замолчал и, не снижая голоса, продолжил:

– Хватит. Наотступались. Доотступаемся, что последние портки потеряем.

Понял майор, что зря повышает голос. Горлом ничего не решишь и не докажешь. Тем более комдив гоголем ходил перед глазами. Это его дивизия взяла город. Правда, сам он при этом почти не участвовал, если не считать обозначение своего присутствия. Но главное – нужно быть в нужное время в нужном месте, чтобы потом доложить, как он спланировал и лично возглавил взятие Болхова.

5

Но время шло, постройка обороны двигалась медленно. Понятно, солдаты устали: ночь не спать, повоевать и вдобавок окопы рыть – тут надо быть двужильным, а то трёхжильным. И никакое понимание, что окопы рыть надо, очень надо, не прибавит безумно уставшему человеку сил. Прервались на обед, но после этого силы совсем кончились. Докапывали через силу, словно в полусне.

Майор ходил, смотрел и сокрушался, что нет ни времени, ни сил, чтобы сделать всё как надо. И даже воодушевления, оттого что отбили у немцев город, не было. А было какое-то тягостное ожидание предстоящего боя, на который ни сил, ни огневого припаса почти нет.

А после пошёл смотреть подвалы, куда нужно отводить или относить раненых. Он представлял, что бой будет тяжёлым, а значит, и раненых будет много. Была надежда, что выстоят. Была надежда, что подойдут потерявшиеся полки другой дивизии. Была. Но червяк сомнения не давал покоя. И они не подошли.

Пришёл майор в штаб, сел на шаткую табуретку и от обиды чуть не заплакал. Выдохнул, закурил и вроде немного успокоился, но внутри всё кипело. Он командир, и он отвечает не перед теми, кто им командует, а перед людьми, перед своими людьми, которых ведёт за собой.

Отступление

1

Из окон второго этажа бывшего военкомата, где расположился штаб, майор видел всё как на ладони. За рекой из оврага, где засели наши разведчики, поднялась и погасла зелёная ракета. Он упёрся лбом в стекло, думая, что сейчас на мост вырвутся немецкие танки. Но вместо этого весь берег со свежей землёй брустверов над траншеями, казалось, поднялся в воздух. Опустился и снова поднялся. Стёкла в окнах задрожали и потрескались.

Воздушная волна от близкого разрыва выбросила Ивана из окопа. Он и испугаться не успел, плюхнулся, прижался к земле и ждал, когда же это кончится. Взрывы ещё грохотали, а к мосту подползали немецкие танки. Первый получил один снаряд за другим, вздыбился, словно хотел двигаться вперёд, качнулся назад, замер и задымил. Надо бы подбить его на мосту, чтобы он перекрыл другим дорогу, но артиллеристы поторопились, боясь, что не успеют и он наскочит на них.

Другие, объехав его, проскочили мост и поползли в гору. Пушки били по ним, а они, как заговорённые, ползли и ползли. Автоматчики бежали за танками во весь рост, а «максимушка» с правого фланга косит их и косит. На мосту не спрячешься, хоть пригибайся, хоть нет. Но танки уже вылезли наверх.

Бросился Иван к своему окопу, а там месиво. Так всё перекрошило, так перелопатило! Только запах крови и сгоревшего пороха стоял стеной. Подобрал Иван чью-то винтовку, затвор передёрнул, увидел набегавшего немца и выстрелил в него. Тот уронил карабин, согнулся, прижал ладонь к кровоточащей ране, сел на корточки, упал на спину и вытянулся. Другой, бежавший за ним, оскалив зубы, бросился на Ивана. А он с испугу с такой силой вонзил штык, что немец остановился, схватился двумя руками за ствол «мосинки» и не отпускает. Иван её к себе тянет, а немец к себе и смотрит на него круглыми глазами, словно спросить что-то хочет. Толкнул он немца назад, и тот вместе с «мосинкой» покатился под гору к реке. А немцы вверх лезут и лезут. И понял Иван, что если не убежит, то лежать ему тут навсегда.

2

И бросился бежать. С улицы в переулок, потом огородами, оврагом – и бегом из города. И только потом осознал, что потерял своих. Испугался, что вдруг опять отстанет и будет брести один, поэтому, таясь, где пригибаясь, где ползком, поспешил обратно.

А бой переместился на улицы. А раз немцы вцепились в крайние дома, то теперь их оттуда ничем не выкуришь. Лезут и лезут. А «максимушка», знай, лупит их без остановки. Одни падают и молчат, другие ногами сучат и верещат, так что уши закладывает.

Понял Иван, что без винтовки он как без рук, а где взять? Возвращаться к окопам побоялся. Слышит, во дворе у открытых ворот пушкари разговаривают, ждут, когда немецкие танки на улице покажутся, чтобы пушку выкатить и с ходу угостить бронебойным. Бросился Иван к ним, а они смотрят на него как на очумелого, а он весь в земле, в грязи, стоит и не знает, что сказать. Один артиллерист протянул ему дымящуюся козью ножку и ласково сказал:

– На, земель, покури.

Затянулся Иван, и на душе полегчало. И оттого, что курил, и оттого, что среди своих. Засуетился, чтобы им помочь, но они его одёрнули:

– Сами справимся.

Больше надоедать не стал, присел на корточки в стороне и смотрел, как они, выглядывая из-за дома, ждали немецкие танки.

3

Майор оторвался от окна и бегом вниз на улицу. А немцы от реки лезут, как голодные тараканы из-за печки. Бросил на них последний резерв, взвод охраны штаба. Они пулемёт у дома поставили – и давай вдоль улицы шмалять. Немцы залегли и ждут свои танки, чтоб те пулемёт смели.

И танк вылез из-за бугра и катит на пулемётчиков. Тем уже показалось, что всё, каюк. И вдруг артиллеристы пушку из двора выкатили – и в упор по танку. Один снаряд, другой. Задёргался танк, запыхтел и сник.

Артиллеристы стали откатывать пушку подальше от подбитого, но не успели. Другой танк выкатился из-за обездвиженного, ухнул осколочным. Зазвенели осколки, ударяясь в щиток пушки, и беззвучно вонзились в не успевший приникнуть к земле расчёт. Проехал танк по пушке, превратив её в кусок исковерканного железа, и помчался дальше. И нечем его остановить. Катится, башней крутит,