Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков Страница 20

меня, меня — когда ты поедешь туда, ты увидишь, что это прямо я! Ужасно, поверь, дитя моё, когда твоё собственное изображение смотрит тебе в глаза и говорит: ныряй. Пора, пора, но не здесь, конечно, ведь ты знаешь (сочиняла она мгновенно с великолепной свободой тайные правила жизни), никогда нельзя уходить тем же путём, каким пришла. Я должна была найти другой водоём, чтобы вместе с тобой нырнуть — и найти прибежище в любой европейской столице. Я выбрала Париж, ибо один из притоков Невы соединён непосредственно с Сеной. — О, она ещё не знала, как она права! — Чёрная речка, запомни, Чёрная речка, канал, по которому Петербург посещают… или покидают… все атланты, причастные к нашим тайнам. Прости, мама, но как же мы дышали под водой? Ха-ха. Неужели ты не знаешь, что все атланты умеют дышать жабрами, branchies? А где жабры? Ну, этого я не могу тебе сказать, ибо тогда они немедленно заработают, и атмосферный воздух обожжёт тебя. Это мы можем почувствовать, только когда погружаемся с головой, но не вздумай учиться этому одна. Это очень опасно. Только под моим наблюдением, никто иной не обеспечит тебе мгновенного переключения. Мы нырнули. Ты, я помню, засмеялась от радости. Тебе очень понравилось странствовать. Мы взбурлили, вода словно вскипела! И наше появление из Сены увековечено статуей на острове Сите, помнишь? Я показывала тебе, но тогда ещё не пришло время рассказывать тебе нашу ужасную (округляет глаза), нашу прекрасную историю. Значит, мы вышли там, на острове Сите? И в нашу честь построен Собор?! Что ты, что ты (мысленно Татьяна корила себя за кощунство, но уж очень складно получилось). Собор построен в честь Девы Марии, матери Иисуса Христа. И там множество её изображений. Но статуя матери с ребёнком в подлинный рост — это мы с тобой, Иветта, и ты легко заметишь, что у ребёнка твоё лицо. Теперь ты знаешь нашу семейную тайну.

— Но мама! Кто знает, не придётся ли нам бежать опять? Ведь я ещё не научилась дышать под водой!

— Весьма возможно, Иветта. Мы не должны быть слишком беспечны. Но уж тогда мы заберёмся подальше, чтобы нас не нашли. Куда-нибудь в Копенгаген. Успокойся, дитя моё, это будет ещё нескоро.

Нескоро, конечно, в 1913 году. Таня и подумать не могла, что её старшая дочь доживёт до девяноста пяти — и даже тогда всего лишь переедет в Скандинавию. В ознаменование этого переезда статуя прелестной девушки с хвостом украсит Копенгаген и станет его символом, ибо с двенадцати лет Иветта называла себя Sirène.

7

1829

В возрасте тридцати лет, как и предсказала гадалка, Пушкин начал задыхаться. У него стала развиваться боязнь закрытых пространств, и в частности родины. Он метался. Возникла идея посетить Китай с миссией монаха Бичурина, но он сам понимал, насколько это иллюзорно, да и интерес его к Китаю был, признаться, ниже нуля. Тут подоспела турецкая кампания, он попросился на войну — если не солдатом, то хотя историографом, и поскольку кампания уже катилась к победоносному завершению, не нашли оснований ему отказать. Согласиться, однако, оснований также не нашли. Он писал к Бенкендорфу почти ежедневно, вспомнил даже, что по окончании Лицея имел законное право вступить в армию в чине штабс-капитана в пехоте или гвардейского подпоручика (артиллерия его не прельщала, сражаться, не видя противника, считал он делом хотя и благородным и результативным, но не поэтическим). Ему сказали, что в армии мест нет. Нигде ему не было места! Странный хриплый голос — никак не музы — пел ему в уши на варварский мотив: «Я слышу, распогодится, теперь запреты снимут — а я уже не нервничаю, нет, меня не примут». Некоторые слова были неотчётливы. Ему часто случалось, как в известном приборе, который здесь появится в своё время, ловить волны чужих вдохновений, но эти мысли уже не отвлекали: он был на весьма коротком поводке. Для поездки из Петербурга в Москву и назад ему требовалось высочайшее соизволение, всякий раз беспокоить личного цензора было невозможно, приходилось трясти Бенкендорфа, который был ему теперь вроде няньки; того гляди запьют вместе, как некогда в Михайловском. Наконец он решился — Бог знает на что. У него было чувство, что его вываживают, как коня, маринуют, как овощ, — иными словами, к чему-то готовят; в сущности, Россия только и делает, что готовит всех нас к чему-то, чего она никогда нам не разрешит, и приходится нам изливаться в тщетной лирике — однако весьма недурной — или вялой прозе, в которой так недостает действия. Что это я, в самом деле, так долго топчусь на месте? Решился. У него часто возникало чувство, что вот сейчас нужно действовать, а там как Бог даст. Возможно, он поучаствует в сражении и явит чудеса храбрости; его произведут в генералы и снимут тайный надзор. Стрелял он превосходно, долго тренировался с намерением убить Фёдора Толстого, но всё не было случая; если придётся, можно и с пикой, хотя здесь у него не было ни опыта, ни особенного тяготения. Вдобавок пики были нелюбимой мастью и всегда означали тайную недоброжелательность. Там мог предоставиться случай бежать. Побеги бывают разные. Исчезновение Грибоедова было соблазнительно. Он чувствовал, что всё не просто так. Один Александр Сергеевич всегда слышит другого Александра Сергеевича. Вдобавок остро чувствовалась тоска Тани, писем давно не было, последнее содержало невыносимо жалобный стон: если бы я осталась с тобой! Если бы мы могли путешествовать вместе! Я бы мальчиком оделась, прислуживала тебе… Мы вместе поехали бы в Грузию, там нас бы спрятали, мы путешествовали бы легко, небрежно, как дилетанты… От этого «я мальчиком оденусь» взяла его такая тоска, что он единым духом написал новую сцену в «Русалку», но финала выдумать не мог: вышла девочка из воды, русалочка, и что? Утопление князя казалось искусственным и притом чересчур естественным. Было чувство, что если он поедет, то там, возможно, с ней увидится. Вообще бывало у него это странное ощущение, что пора в дорогу, а куда-нибудь она выведет; если нельзя за границу, так хоть внутри границы накрутить ещё несколько сужающихся кругов.

В Арзрум он добирался своим ходом, по любимому южному тракту, который знал наизусть, и предвкушал уже встречу с морем. Он знал, где чего съесть, где и с кем выпить, внутренняя его география размечена была не столько названиями, сколько именами. Он знал, что в Орле, в отставке, в опале, в бешенстве, в совершенном забвении живёт Ермолов. Ермолов должен был его утешить в сознании тщетно прожитой жизни: казалось бы, человек сделал больше, чем он, больше всех — а заперт в имении без применения. Он написал к нему, получил разрешение приехать — разумеется, на другой ответ рассчитывать не мог, но не тот был человек, чтобы даже и национальный гений являлся без предупреждения. Военный, как и монах, будь он хоть самого великого ума, любит регламент.

Ермолов был не тот человек, с которым можно откровенничать. Некоторое время Пушкин нащупывал темы, которые были бы интересны обоим и позволяли бы высказаться, не задевая политики. Бояться обоим было нечего, но политика — пошлость: Пушкин был своего рода Ермолов в словесности и тоже в опале, двум титанам не пристало обсуждать преходящее. Улыбка Ермолова была фальшива, ему было не до улыбок. Пушкин поговорил немного о Паскевиче, но Ермолову это было не нужно, ибо он о военном деле и так знал всё, а Пушкину до Паскевича