Наследник земли Русской - Дмитрий Валентинович Агалаков Страница 16

Так было, пока он не повстречал Насиму, и мир окрасился в иные цвета. И плакать ему больше не хотелось. Только радоваться. И он радовался, потому что был счастлив. Но вот прошел еще год, и грянул гром небесный. Он потряс землю и под ногами князя Василия, и под ногами Митьки и Добрыни тоже. И всех, кто был с ними так или иначе связан.

А шел по тем временам 1385 год…

Именно осенью этого года хан Золотой Орды Тохтамыш собрал войско в девять туменов[4] и двинулся на юг – на Кавказ. А потом, пройдя по Дарьяльскому ущелью – через древние «сарматские ворота», – стремительно переметнулся и в Закавказье. Он разорил города, не так давно подчинившиеся Амиру Тимуру, – Дербент, Ширван, а за ним и богатейший североиранский город Табриз. Тимур в это время воевал на юге обширной Персии, усмирял города-государства, строил устрашающие башни из тысяч человеческих голов и знать ничего не знал о том, что его «названый сын» оказался столь неблагодарным, лицемерным и вероломным. Тохтамыша к этому походу подбивали долго и подбили-таки его жадные до наживы вельможи. Никак они не хотели уступать чагатаям улус Хулагу, в который входили половина Хорезма, Иран, то есть Персия, Ирак, половина Турции и многие другие земли помельче.

Железный Хромец решил взять то, что плохо лежало? А чем они хуже? А еще в кулуарах дворца Сарая давно уже говорили о нашествии на Мавераннахр, ждали его с нетерпением, и теперь все верили, что хан Орды вот-вот вторгнется на родину Хромца.

В эти месяцы никому не было дела до русского заложника из далекой Московии. О нем просто забыли, перестали думать. Живет себе щенок-иноземец, и пусть живет. Мыслями все золотоордынцы были сейчас со своим дерзким и безгранично удачливым ханом, начавшим свою политическую жизнь нищим беглецом, и вот, к тридцати годам, всего за десять лет, ставшим хозяином величайшей империи на земле. Ну разве не сам Аллах помогал ему? Разве не был он великим баловнем судьбы? Разве не за таким вождем мечтали пойти все татары, чтобы прославить себя в веках и вознестись на олимп тогдашнего цивилизованного мира?

Тохтамыш воплощал их мечты – и они любили его и были ему безраздельно преданны.

Василий в окружении своей свиты обходил сарайские рынки – ему нравилось это занятие. Сколько же тут было сладостей! Один только миндаль в меду чего стоил! На Руси такого богатства днем с огнем не сыщешь. А теперь еще он стал интересоваться тканями и украшениями – хотелось Насиме дорогой цветной платок подарить, золотое украшение, браслет, перстенек. Молодую женщину, его наложницу, радовали такие подарки. А он радовался тому, что она была счастлива.

Пока они ходили по рынку, вдыхая пряные и сладкие ароматы фруктов и сухофруктов, терпкие ароматы специй, к Добрыне подошел восточный купец в цветастом халате и чалме, поклонился и о чем-то заговорил с ним. Пока они беседовали, Добрыня то и дело оглядывался на Василия. Пару раз посмотрел в сторону княжича и купец. Несомненно, о нем говорили. Василий и сам краем глаза следил за ними. Затем, с таким же поклоном, купец удалился. Когда Добрыня торопливо направился к нему, княжич уже не сомневался: что-то важное сообщил ему иноземец.

– Вот что, пресветлый мой князь, сейчас подойди к нашему псу цепному – Курчум-мурзе и скажи ему, что в храм тебе надобно – исповедаться.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас.

– Кто этот купец?

– Добрый это купец, уж поверь мне.

– Лицом-то он на азиата не похож. Перс?

– Какой же ты любопытный, свет мой Василий. Так, кажется, тебя твоя раскрасавица Насима называет? По дороге расскажу, – Добрыня стал очень серьезным: – Делай, что говорю, княжич, это в твоих интересах. В наших. Ну а коли ты наследник Москвы, то и в интересах всей Руси.

– Ладно, да будет так, – кивнул Василий, чувствуя всю серьезность настоятельной просьбы своего вельможи и телохранителя. – Исповедь никогда еще никому не мешала.

Василий направился к главному соглядатаю, своему церберу, с интересом глядевшему на золотые побрякушки, и требовательно сказал:

– Курчум-мурза, я хочу в церковь нашу православную заглянуть. Исповедаться мне надобно. Так у нас принято, коли нужда есть. Да ты и сам знаешь.

– Коли надо – делай, – пожал плечами тот.

Он уже давно не устраивал религиозные диспуты на тему: «Чей Бог лучше?» Занятие это было заведомо обреченное. Василий стоял на своем и, кажется, готов был за своего Бога жизнь отдать. Что ж, это было достойно уважения. Хотя, кроме брезгливости Курчум-мурза ничего к религиозным порывам юноши не испытывал.

Василий накупил сладостей почти не приглядываясь, особенно рахат-лукума и миндаля, чернослива в сахаре, да орехов грецких, а про золотые украшения и ткани расписные для наложницы своей забыл.

Они вернулись к воротам рынка, где их ждали кони. Все прыгнули в седла и поехали к православной церкви, которую поставили тут уже давно. Сюда же из старого Сарая в новую столицу переехала и православная русско-ордынская епархия.

– Карим-бек, Махмуд, – позвал Курчум-мурза своих преданных воинов. – Встаньте у дверей храма и сторожите. Княжич Василий молиться своему Богу будет.

– Бог у нас один, – услышав татарина, поправил его Василий.

– Помню я, помню, – отмахнулся тот. И сразу обратился к своим. – Нам туда входить нужды нет. Только Аллаха гневить. Подождем княжича. Я вон к той чайхане поеду, – указал он пальцем вперед на шумную ордынскую улицу, вдоль которой шли нехитрые глиняные одноэтажные и двухэтажные дома. – В горле пересохло. А вы, – погрозил он пальцем, – в оба глядите.

Ордынцы кивнули: мол, ничего не упустим!

Курчум-мурза припустил коня вперед. От православных храмов его, ревнителя своей веры, буквально воротило. Василий, Митька и Добрыня вошли под своды епископального собора. Все тут было своим, родным – иконы, темные лики святых, в Орде особенно аскетичные, запах ладана, потрескивание свечей.

Всем были ордынцы для русских плохи, нелюди они и есть нелюди, кроме одного: кое-как, но проповедовали они веротерпимость. Это пришло еще от политики Чингисхана, от язычников монголов, которым было абсолютно все равно, какого бога ты исповедуешь, главное – подчиняйся новому хозяину и не забывай отдавать десятину: продуктами, животными, мехами и тканями, золотом и серебром и, конечно, людьми. Молодыми, полными сил людьми – девками и парнями. И молись кому хочешь, хоть черту