Этруски. От мифа к истории - Александр Иосифович Немировский Страница 16

присутствия тирренов (тирсенов) обнаруживаются в топонимике Западной Анатолии. Помимо названного выше Торреба, можно указать на лидийский город Торра [Steph. Byz.s. v. Torra], который Ф. Шахермайер рассматривал как тирренский топоним [335, с. 228 и сл.]. Сравнительно недавно в Северной Лидии обнаружена надпись с упоминанием города Тарси. Нас не должно смущать, что это надпись II в. н. э. Население тогда говорило по-гречески, но многие носили лидийские имена и почитали не только греческих, но и догреческих богов, среди которых была и «мать Тарсена». Последний теоним, ранее ошибочно относимый к киликийскому Тарсу, теперь может быть идентифицирован с лидийским Тарси. Таким образом, предание, сохраненное Геродотом, и топонимика делают возможным допустить, что территория, впоследствии занятая лидийцами, была местом обитания предков тирренов.

Крушение микенского мира и переселение на запад. Вопрос о времени и обстоятельствах переселения пеласгов и тирренов является частью более широкой проблемы о судьбе микенского мира. Трудность ее изучения заключается в недостаточности и противоречивости информации. Передвижения народов, сопровождавшиеся чудовищными опустошениями, привели в Греции к прекращению фиксации событий в письменной форме. На протяжении нескольких столетий обитатели Греции, уже имевшие навыки в письме, сделались бесписьменными народами. Единственной хранительницей старины стала народная память, а события о прошлом передавались в песнях народных сказителей и певцов, в которых реальность сосуществовала с фантазиями и прямым вымыслом. Такие песни, обработанные Гомером и впоследствии записанные, стали для греков классической эпохи главным источником сведений о прошлом, отделенном от их времени бесписьменной эпохой. Не только Гекатей и Геродот, но и Фукидид в своем исследовании состояния Эллады времени Агамемнона опирается на гомеровские поэмы. Правда, в распоряжении греческих историков могли быть записи, избежавшие уничтожения и сохранявшиеся в храмах, например в храме Геры в Арголиде, но содержащиеся в них сведения вряд ли были настолько обширны, чтобы можно было почерпнуть указания о передвижениях народов. Все сказанное объясняет характер греческой традиции о миграциях конца бронзового – начала железного века.

В представлении греческих мифографов решающую роль в тех переменах, которые испытал греческий мир после Троянской войны, сыграло переселение дорийцев, обычно передаваемое как легенда о возвращении Гераклидов. В первой книге Эфора сообщалось, что сын Геракла Гилл скрылся у царя дорийцев Эгимия и был им усыновлен. Потомки Гилла завоевали Пелопоннес и разделили между собой Лаконию, Аргос и Мессению [FHG I, Ephor. frg. 11].

В конце XIX в. ряд исследователей писали о политической тенденциозности этого мифа [260, с. 249 и сл.; 103, с. 51 и сл.]. Его распространители – видимо, дружественные дорийским правителям аэды – изобразили исторические события таким образом, чтобы показать законность завоевания дорийцами ахейских или пеласгийских территорий. Возводя родословную дорийских басилеев к Гераклу, миф укреплял их политическую власть. Однако, несмотря на свою тенденциозность, миф сохранил некоторые намеки на реальные события.

Современные исследователи уже не опираются на предание о Гераклидах как главный источник, а в лучшем случае используют его как иллюстрацию к фактам, извлекаемым из других источников.

Наиболее распространенным объяснением падения микенского мира и запустения некоторых процветавших микенских центров считается вторжение крупных этнических групп, вовлекших в свое разрушительное движение малочисленные дорийские племена [109; 167; 236]. Чаще всего говорят о передвижении из района рек Одер – Шпрее носителей культуры «полей погребений», или лужичан. Сторонники этого варианта теории вторжения либо постулируют наступление в первоначальной области культуры «полей погребений» голода и бескормицы, заставивших население покинуть свою родину и в паническом бегстве направиться в земли, о богатстве которых могло быть известно от торговцев янтарем, либо указывают на изменения в социальной структуре варварского общества (цит. по [236, с. 144]). Во всяком случае, вторжению северного народа приписываются те разрушения микенских центров, которые выявлены во время раскопок.

Несмотря на использование археологами новейших научных методов, пока еще не достигнута такая точность датировки памятников, при которой слой разрушения может быть определен в пределах одного десятилетия. Допущение (минус/плюс) 50 лет, обычное при использовании радиоуглеродного способа датировки, в применении к интересующим нас историческим событиям может означать, что одни разрушения произошли до Троянской войны, а другие – после нее. Ведь и до этого события, являющегося для античной историко-мифологической традиции своего рода хронологической эрой, также происходили войны, результатом которых могло быть разрушение крепостей и поселений. Можно, например, назвать осаду Фив семью героями, столкновения между Персидами и Пелопидами, Гераклом и Нестором. Почему же все следы разрушений мы должны приписывать чуждым Греции народам, а не самим микенцам, ведшим друг против друга опустошительные войны?

Определение «авторства» микенских разрушений еще более осложняется тем, что мы не знаем абсолютной даты падения Трои, послужившего словно бы сигналом для вторжения на Балканы и в Малую Азию северного народа. Считая, вслед за М. Хэммондом, что Троя пала в 1200 г. до н. э. [216, с. 679 и сл.], а не в 1180 г., как это можно было бы думать на основании античной традиции, следует отнести значительную часть установленных археологией разрушений ко времени междоусобных войн в микенском мире, которые традиция подала как столкновения мифических героев.

Несмотря на все отмеченные ограничения и оговорки, вторжение северного народа на Балканы было и остается историческим фактом, объясняющим весь ход дальнейших событий более убедительно, чем традиционное «дорийское переселение». О появлении на Балканах чуждого первоначальному населению этнического элемента свидетельствуют в ряде мест Эпира и в Македонии так называемые ящичные погребения. Найденные в них украшения принадлежат лужицкой культуре, хотя среди них имеются элементы иной специфики. Бронзовые перстни со спиралевидным окончанием и витые браслеты из бронзовой проволоки с насечками обнаружены в обложенных плитами могилах Прилепа и Сарая в Пелагонии, в могиле того же типа с детским захоронением близ Демир Капу в низовьях р. Вардар, в могилах Северного Эпира, а также в качестве вотивных даров в Додоне [216, с. 708]. В некоторых «ящичных погребениях» сохранились янтарные бусины, которые могли служить украшением юности варваров, живших еще в Центральной Европе, и позднее стали погребальным даром уже на Балканах. Керамика «ящичных погребений» типична для лужицкой культуры. Отдельные сосуды имеют орнамент, подражающий декору на описанных выше бронзовых браслетах.

В конце II тысячелетия до н. э. на юге Италии появились мессапы. Геродот видел в них критян, выступавших походом на Сицилию и по возвращении домой прибитых бурей к берегам Япигии, где они основали город Гирию и стали называться япигами-мессапами [Herod. VII, 170]. Предание Геродота поддержал В. Модестов [58, с. 112 и сл.], в то время как другие исследователи видели в мессапах автохтонов или иллирийских переселенцев. Защитники иллирийского происхождения мессапов и в наши дни опираются на материал мессапских