Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов Страница 15

квартиру пришлось разменивать. Как Валька сказала, мы вместе жили, значит, – это нажитое имущество, а будешь сопротивляться, я найду способы, как вообще оставить тебя нищим. И предложила ему перебраться на окраину города в обычную хрущевку, которую приобрела якобы для него с видом на водоем и лесной массив, а потом оказалось, купила квартиру за копейки у какого-то алкаша, в которой ни разу не делался ремонт, и Геннадия спровадила.

– Эй, мужик, ну-ка, стоять! – послышалось из темноты, когда Геннадий уже дошел до дома и радовался, что благополучно добрался, а тут аж сердце провалилось в штаны или еще пониже. – Слышь, чё, не понял, чё говорят? Тормози, пока тормозилки не сломали!

И навстречу ему от стены отделилась фигура в спортивном костюме и заматюкалась, когда нога в кроссовке попала в лужу. Приостановился. Дрыгнул ногой, как собаки стряхивают, опять ругнулся и, набычась, направился к нему.

У Геннадия ноги ослабли, когда увидел бандитского качка, как называли всех, кто коротко стригся и носил спортивные костюмы. «Все, сейчас будут метелить», – промелькнуло в голове.

– Слышь, чё здесь ходишь? – зачёкал качок, а за ним мелькнул еще один. – Чё те надо? Ты к кому пришел в наш район? Ты кого знаешь? Кто за тебя может слово замолвить?

«Вдвоем отметелят, что мало не покажется», – промелькнуло в голове.

– Я живу тут, – неожиданно фальцетом сказал Геннадий. – В последнем подъезде.

– Правда, свой мужик, – осветил зажигалкой и разочарованно сказал качок. – А чё шляешься по ночам? Наверное, к телкам ходил. Слышь, у вас, старперов, столетние телки? И скока за час башляете? Прикольно с бабками-то?

И захохотал во весь двор, и было ему наплевать, что ночь на дворе и люди отдыхают.

Геннадий несмело улыбнулся.

– Слышь, Кузя, ну и чё, что свой, – от стены отклеился второй. – Давай ему тырды ввалим для этой самой… как его… А, вспомнил… Для профилакции! Пару разочков пнем по ребрам, хоть согреемся. Холодрыга – жуть! Говорил же, надо было пива понабрать. Сейчас бы сосали его потихонечку, а ты – от пива будешь криво… И чё теперь? На трезвяк стоять – себя не уважать.

Он передернул плечами.

– Не тебе меня учить, чё я должен делать. У себя будешь правила устанавливать, – оттолкнул качок дружка. – А тут я решаю вопросы, кому и чё выписать – по роже настучать или ливер отбить. Слышь, мужик, дай закурить.

Геннадий мало курил, но всегда таскал с собой сигареты на всякий случай. Вот и сейчас такой случай представился. Он похлопал по карманам, вытащил помятую пачку «Примы» и протянул.

– На, закуривай, – обрадовался он, что попал на своего и его не станут «метелить». – Забирай.

– Ты чё, мужик? За кого меня держишь? Последнюю даже менты не забирают, – буркнул качок, вытащив помятую сигарету. – Держи. И вали отсюда, пока я добрый.

И уже не обращая внимания на Мурашова, опять скрылся в тени.

Геннадий обрадовался, что обошлось без мордобития, и, шлепая по лужам, заторопился в темный подъезд. На душе была радость, что не тронули, но в то же время стало обидно, что вот такая молодежь, вместо того чтобы получать знания в школе, заниматься спортом и уважать старших, многие выбрали другую дорогу и уверенно по ней идут, не думая о последствиях. Обидно, что раньше молодежь все же уважала взрослых, а сейчас ни во что не ставят. Мир опрокинулся и разделился надвое, у одних жизнь пошла наперекосяк, а у других в гору. Он поднялся на второй этаж, звякнул ключом, открывая дверь, и лишь после того, как оказался дома, он вздохнул – добрался. Мой дом – моя крепость!

– Сволочи, – рыкнул он. – Сволочи и гады! Всех вас нужно расстрелять. Вот прямо так ставить к стенке и стрелять, пока ни одного бандита не останется. Повыбирались из щелей, тараканы проклятущие. Гадские сволочуги!

Он содрал мокрую куртку. Раскинул на вешалке, чтобы просушилась. Туда же забросил кепку. Скинул растоптанные ботинки. Ноги насквозь промокли. Пошевелил пальцами. Сунул ботинки на холодную батарею. Как бы успокаивал себя, что просохнут. Прошел в зал. На стул бросил свитер, штаны. Рядом носки на пол. Натянул трико и плюхнулся на продавленный диван. Правда, в гостях хорошо, а родной диван лучше!

Он сидел на диване. Свет не включал. Чуть сбоку горел фонарь за плачущим окном, по которому стекали струйки дождя, но этого было достаточно. Геннадий поднялся. Прошел на кухню. Поставил чайник. Ночь на дворе, а он собрался чай гонять. Замерз, словно цуцик, пока добрался. Вся одежда насквозь мокрая. Хоть чаем кишки прополоскать, чтобы согрелись. Правда, не с чем в последнее время. С работы уволили, а новую не найти. Приходилось случайными заработками перебиваться. Не разгуляешься.

Конечно, можно было за продуктами – картошка, соленья, а повезет, так и мяса кусочек, съездить в деревню, куда уж с десяток лет, а то и поболее носа не показывал. В деревне жил отец и больной брат, но из-за брата не хотелось появляться. С малых лет не заладились отношения с ним. Дурачок он – этим всё сказано. Геннадий школу закончил и смотался в город. Пока жил в деревне хочешь или нет, но приходилось присматривать за братишкой, который по пятам за ним ходил. Сопли и слюни ему вытирать, но особенно бесил его преданный собачий взгляд. Уставится и глаз не оторвет, а у самого слюна на подбородке. Пока маленький был, как-то незаметно было, текут и текут, как у всех малышей, но чем взрослее становился, тем заметнее стало. Постоянно приоткрытый рот, в уголке слюна собирается и ползет по подбородку. Фу, противно! Друзья смеялись над Генкой. Мол, если брат дурачок, значит и ты без мозгов. И все в таком духе. Ваш Ванька дурак, а ты – полудурок. И хохочут! Геннадий дрался с ними. А они все равно смеялись. Геннадий братишку избегал, лишь бы за ним не увязался на улицу, иначе покоя не будет от друзей. А тот, словно привязанный, куда Геннадий, туда и Ванька приходил. Улыбается ему, радуется старшему брату. А Геннадий злился на него. Лупил исподтишка и обижался, если родители узнавали об этом, и ему доставалось по первое число. Отец сразу хватался за ремень или вожжи и лупцевал до крови. А мать плакала, мол, Ванечка – это же твой родной братик. Он и так Богом обижен, а ты еще бьешь его. Ванечку жалеть нужно. Сам подумай, как он останется в жизни один, если нас не будет? Он же пропадет. И плакала. А Геннадий злился и убегал…

И уехал в