Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов Страница 141

Назар скинул одежку и завалился на топчан, прикрывшись старым тулупом.

…– Ах ты, паскуда! – заорал он и, размахнувшись, воткнул штык в фашиста, когда они залетели во вражеские окопы, а навстречу ему выскочил фашист, и все пытался передернуть затвор у автомата и не получалось. И он заверещал, когда Назар с размаха воткнул штык, выдернул и снова воткнул. – Убью, сучье вымя!

Развернулся. Ткнул еще одного. Неподалеку разорвалась граната. Следом протарахтела долгая очередь. Назар увидел, как упали наши солдаты, сраженные очередями. Снова взорвалась граната, и еще двое наших упали. Назар крутнулся. Бой шел в стороне. И рядом ни одного солдата. И на него с бруствера свалился фашист и принялся душить его. В глазах потемнело. Нечем стало дышать. Он закрутился, стараясь вырваться, и все искал нож, хлопая по голенищу сапога. А ножа не было. И воздуха не было. И Назар рванулся из последних сил и закричал протяжно, взывая к помощи. Рванулся в сторону и грохнулся. Закрутился, пытаясь нащупать врага, вывернулся из чьих-то рук, замахнулся, чтобы ударить, и тут услышал голос матери. Замотал головой, пытаясь открыть глаза, а вместо этого всего лишь мутное пятно. И плач матери…

– Сынок, ты же дома, – плакала мать, прижимая его к себе. – Говорили мне, а теперь сама убедилась, что так и будешь ночами воевать.

– До последнего часа своего будет сниться война, – растирая лицо, сказал Назар, уселся на топчан и вздохнул. – Снится, что воюю, а бывает, дружки погибшие приходят. Стоят и смотрят на меня, словно говорят, почему не помог, а теперь будут они жить мертвые рядом с живыми, станут курлыкать в сини небесной, словно напоминая о себе. Постоят рядом со мной, а потом уходят, чтобы в следующий раз снова вернуться…

И мать заплакала, проклиная эту страшную войну.

Таким оказалось возвращение Назара в родную деревню.

Первые дни никуда не выходил. В избе сидел, посматривая в мутное оконце, и редкие разговоры с матерью. Или выходил на крыльцо и сидел, кутаясь в ватник. Конец апреля. Вроде бы на солнышке тепло, а в тени еще снег лежит. Дороги раскиселило. Ни пройти ни проехать. Но наступал вечер и тянулись гости к ним. И каждый приносил гостинчик. Пусть немного, но несли и обижались, если он отказывался, мол, самим есть нечего, а вы несете. Мы же от души приносим, и отказываться – грех. И совали свертки и узелки матери. Но Назар всегда был рад табачку. На себе испытал, как туго без него. Курить хотелось, аж уши опухали. И радовался, когда солдаты делились куревом. И сейчас не отказывался, если приносили табачок.

А ночами, хоть не ложись. Едва задремлет, и снова перед ним встают дружки, погибшие в боях. Стоят и смотрят на него. А то батя и старший брат приходили. И было видно, радовались они, что Назар живым вернулся. А бывало, разговаривал с ними. Все жаловался, что в живых остался, да лучше бы лечь во сыру землю, чтобы журавушкой взмыть в синь небесную, а отец хмурился и говорил, что придет еще твое время, а пока не торопись в небеса. Живи, как другие живут, а мы будем приходить, чтобы о нас не забывали. И они словно в тумане исчезали. В такие дни Назар бывал задумчивым и хмурым. Так мало говорил, а тут вообще замыкался. Выйдет на крыльцо и садит одну самокрутку за другой, посматривая на деревню. Как вернулся, еще ни разу никуда не выходил. Только новости слушал, что гости приносили вечерами. А бывало, дед Евсей, что жил напротив, подходил, если видел, что Назар появился во дворе. Усядется рядом и начнет о чем-нибудь рассказывать. Всех в деревне переберет, обо всех скажет. А потом притихнет. Назар покосится, а дедок сидит, посыпохивает, пригревшись на солнце…

Но однажды Назар не удержался. Сколько ни сиди, а привыкать нужно. Надумал на речку Ветвянку сходить. Пока на фронте был, ночами снилась, как рыбу с мальчишками ловил. А вернулся и ни разу не был. Набросил ватник на плечи, взял палку, чтобы собак отгонять, хотя осталось их всего ничего в деревне. Открыл калитку и зашагал вдоль заборов. Потом свернул в проулок и по меже подался к речке, что заросла по берегам тальником.

Хоть зрения осталось всего ничего, но все равно чувствовал молодую травку, запахи листвы и нераспустившихся почек, но особенно чуял запахи воды и влажной земли. Земля – это особый запах. Еще со времен фронта, когда наступали фашисты, а им был дан приказ, чтобы ни шагу назад. И они стояли, отбивая атаку за атакой, а фашисты надвигались лавиной, которой, как казалось, конца и края не видно, а их оставалось всего ничего, но они стояли насмерть, потому что стояли за свою землю, за отцов и матерей, за жен и малых детей – за свою Родину-мать. Все меньше и меньше оставалось наших бойцов, и все чаще с небес доносились тоскливые крики журавлей, что кружились над полем боя, а потом уносились во родные места и курлыкали протяжно и печально… И тут Назар увидел, как на него несется немецкий танк. Едва он успел лечь на дно окопа, как над головой загрохотали гусеницы. И закрутился танк, стараясь похоронить Назара в его окопе. Сровнял с землей и двинулся дальше. Но зашевелилась земля. Медленно появился Назар из заваленного окопа, держа в руках бутылку зажигательной смесью. Откинулся на спину, чиркнул, не услышал, а почуял шипение, и словно в замедленном действии бросил. Видел, как бутылка разбилась о моторный отсек и взметнулось пламя. А дальше наступила тьма…

С той поры вдоволь нанюхался земли, пока выбирался из заваленного окопа. И нанюхался, и наелся, выкарабкиваясь наружу. Видел, как полыхнул танк, и потерял сознание. Потом сказали, что повезло ему, что вылез, а то бы могилой мог бы стать окоп…

Ощупывая дорожку суковатой палкой, Назар добрался до берега Ветвянки. Хотел было спуститься с обрыва, но побоялся – высоко и круто. Навернешься, и обратно не выберешься. Так и будешь куковать, пока тебя не вытащат.

Он остородно подошел поближе к краю и присел на траву. Провел рукой по ней. Молоденькая. Сорвал травинку, растер в руках. Понюхал. У, какой