Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов Страница 120

– Федечка. – Старая Макеловна перекрестилась, и прижалась к спинке, прикрываясь одеялом. – Ты же…

Она неопределённо помахала рукой.

И вдруг его голос услышала: с бульканьем, с хрипами и, перепугавшись, отшатнулась.

– Плохо мне, Дашутка, – и так ласково сказал, непривычно, а сам опять потянулся к ней и захрипел: громко, протяжно – страшно. – Я пришёл. Собирайся. Ждут нас…

Она отпрянула. Заблажила с испуга, аж сердце захолонуло, зажгло внутри, неровно забилось, с перебоями, того и гляди остановится. Съехала с кровати, грохнулась на колени перед старой тёмной иконой, уж лика не видать, истово принялась креститься и бессвязно шептать, опасаясь оглянуться на кровать, где видела мужа своего, Федечку.

Развиднялось. Она оглянулась. Федечки не было. Ушёл или ей почудился, что был, – бабка Дарья не знала. Долго ходила по дому. Умаялась. Опять взглянула на окно. Серые предутренние сумерки. Бабка Дарья решилась подремать. Легла, укрылась лоскутным одеялом, едва закрыла глаза, как опять почуяла, что её погладили по голове. Путаясь в просторной рубахе, сползла на пол и, как была на коленках, так и поползла к иконе. Решила, видать, много грехов на ней, ежли покойный мужик приходит. И принялась отбивать поклоны и креститься.

Успокоилась, когда вдали петухи загорланили. Поднялась с колен, на улицу подалась. Весь день квёлая бродила, на лавочке сидела, с соседями говорила, а в барак опасалась заходить, вдруг опять Федечка объявится. Сама боялась, но в то же время думала, что такого не может быть, потому что оттуда же не возвращаются. Но почему она видела его и слышала, даже руку его чуяла, когда он погладил по голове?! Видать, расхандрилась. Бабка Дарья задумалась…

Солнце на закат повернуло. Душа тосковала, томилась. Старая Макелиха поглядывала в оконце, поглядывала, а потом спохватилась, взяла свою клюку и пустилась в сторону железной дороги, по тропке, словно Федечку решила встретить, как раньше бывало, когда он с работы возвращался. Сама не могла понять, почему туда потянуло. Уже слышны были гудки, шум и грохот проходящих составов, она мимо кусточков прошла, повернула в сторону депо, глядь, а на тропке цветок лежит. Ромашка, чуть подвядшая, даже горчинкой от неё повеяло, когда старуха Макелиха подняла её, а потом оглянулась, глазам не поверила – осень поздняя, день-другой и снег полепит, а на тропке – ромашка. Откуда взялась, ежели тут никто не ходит, вон, позаросла тропка-дорожка, до самого горизонта тёмная пожухлая трава, а цветок лежит, словно недавно сорвали его и положили на самый вид, чтобы она наткнулась. Бабка Дарья подхватилась и пустилась к дому. Сама торопится, оглядывается. Что-то подсказывало, что неспроста потащилась сюда, неспроста ромашку нашла. Неужели… И бабка перекрестилась на ходу, потом приостановилась, поклоны стала отбивать, поглядывая на заброшенную старую церковь с покосившемся крестом, что виднелась неподалёку от базарчика, куда её Федечка каждый день мотался.

Долго крутилась на кровати старая Макелиха. Всё боялась глаза закрыть. Чуть начинается дремота, она вскидывается. Вот показалось, что лампадка слабо освещает. Сползла с кровати. Закряхтела, полезла на табуретку, достала из-за иконы пучочек церковных свечей. Подпалила, приткнула в блюдце, чтобы держалась, и поставила на табуретку возле кровати. Сама прилегла, прикрыла ноги одеялом, глядит на огонёчек, и в голос разговаривает с Богом, как привыкла делать за долгую жизнь. Всё не так страшно было на душе. Не молилась, а просто беседовала, как она привыкла. Долго разговаривала. А потом сморило. Уснула-таки. И опять приснилось, будто бежит по тропинке. А вокруг цветы. Разные. Много. Вечернее солнце яркое и тёплое. Распустило лучи, а они дорожками разбежались по лугу и улеглись, полёживают на цветах. Смотришь вдаль, до горизонта цветы. И так хотелось раскинуть руки, разогнаться, взлететь над цветами и помчаться далеко-далеко по солнечному лучу, как по дорожке, и закричать громко, протяжно и восторженно. Она рванулась, но увидела, как тропка повернула к железной дороге, а там, между рельсами, опять кровь чёрная-пречёрная и зелёные толстые мухи кружатся. И снова донёсся голос. Звал её, жаловался. Тихо так, больно, аж сердце захолонуло, заболело в груди, огнём полыхнуло. И опять Фёдор окликнул, за собой позвал.

Всхрапнула старая Макелиха, открыла глаза. Ночь на дворе. Свечечка не горела. Хотела было подняться и вдруг, опять почуяла, словно по голове погладили. Вскрикнула. Подняла руку, чтобы перекреститься, а рука тяжёлая, неподъёмная. Испугалась. Закричала громко, аж в ушах зазвенело. Крутнулась на кровати, как только может крутнуться старуха, сползла на пол и на коленях подалась к иконе. Долго крестилась, поклоны отбивала. Не оглядывалась. Боялась. Рассвет занялся. Повсюду птицы загомонили. Осмелела бабка Дарья. Повернулась, а её Федечка вцепился в одеяло, съехал по нему, как раньше бывало, укоризненно покачал головой, что не захотела с ним поговорить, а потом к двери направился и исчез. Дверь даже не скрипнула. Старая Макелиха глядела ему вслед и плакала: долго, тоненько и больно…

Ополоснув лицо холодной водой, бабка Дарья утёрлась полотенчиком и направилась на кухню. Громыхнула кастрюлей. Поставила на огонь, принялась чистить картошку, а потом бросила ножик в очистки, присела на табуретку возле окна и заплакала. Горько было на душе. Впервые за долгие годы она не стала готовить привычный утренний суп. Некому.

А к вечеру занедужила. Залихорадило. Старая Макелиха сидела, куталась в старую кофту, озноб не проходил. Наоборот, ещё больше стало лихоманить. Голова в огне, да внутрях все поджилочки тряслись. Громыхнула чайником. Вскипятила. В кружку листья малины, травки набросала. Духмяно запахло, вкусно. В другой бы раз старая Макелиха с удовольствием бы травяной чай пошвыркала да ещё с баранками или пряниками, а сейчас налила в кружку, поставила на стол, рядом банка варенья из малины. Откуда-то сынок привёз. Здесь, на окраине города, почему-то малина не рождалась. Квёлая была. Год-другой постоит в огородиках, что были возле каждого барака, и засыхает. Не приживалась малина. Вот Витюшка и привозил каждый год. Баловал мамку.

На улице смеркалось. Бабка Дарья сидела, мелкими глоточками отпивала настой. Как схоронила Федечку, с той поры, кроме воды, ничего в рот не брала. Не хотела. Видать, час её подходит. И сейчас вон варенье на столе, а она ложкой цепляла чуточку, лишь бы губы помазать, и всё. Почмокает – вкусно, и опять нахохлится, поглядывая в окно, словно продолжала ждать, что сейчас, вон из-за того барака, что на повороте стоит, появится Фёдор и начнёт перекатываться, ползти по грязи, и станет материться: громко, хрипло, с проклятиями и опять полночи дым коромыслом будет стоять дома, пока с табуретки не свалится. Но было