Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко Страница 120

годовщину ее смерти. Базилио по моей просьбе написал музыку. Чистые голоса хора юных кастратов взлетали до головокружительных высот. Маргерите бы понравилось. Пение было ее единственным развлечением. Мы сидели на скамье в первом ряду моей церкви Святого Власия. А она, бедняжка, лежала прямо у нас под ногами, под одной из плит пола, не обозначенных даже памятной доской. На протяжении всего концерта Эльпидио держал мою руку в своей. И в конце, не обращая внимания на певцов, обнял меня. «Все, что я говорил о Вирджинии, неправда, – шепнул он. – Я прогнал ее с глаз долой, потому что не в силах вынести простого и очевидного факта: она не твоя, не наша дочь».

В мастерской Джована Франческо Де Росси, где Эльпидио оценивал ход работы над лепниной для нашей капеллы (херувимы, несущие корону, были изящны, ангелы, поднимающие занавес, – несколько искусственны, зато две женские фигуры, предназначенные для главной арки, – восхитительны, чисты и бесстрастны, как и положено божествам), я без обиняков спросила: зачем он солгал о вилле Бенедетта? Зачем лишил меня материнства, авторства моего собственного творения?

«Вилла Бенедетта твоя и всегда будет твоей, – ответил он, задержавшись, чтобы коснуться чуба на бритом, будто у каторжника, черепе единственной мужской фигуры во всей капелле. Вознесясь на вершину колонны, этот демон, поверженный Религией с крестом на груди, навечно останется на грани рокового падения во тьму. Аллегория более чем прозрачная. В лице дьявола – кем бы он ни был – читалось отчаяние. Веккьетта, суровый тосканец, обычно без тени оригинальности высекавший в мраморе святых и усопших кардиналов, превзошел самого себя. – Но мир пока не готов принять женщину, возводящую дом для мужчины. Капеллу – да, ведь это душа, приношение Господу Богу, мольба о прощении за совершаемые нами грехи, за все то зло, от которого мы отрекаемся. А дом – это тело. Там, на вершине холма, я живу внутри тебя. Это слишком интимно, чтобы делиться. И потому должно остаться между нами».

Я поняла, но так и не простила. Продолжала на него работать, завершила все начатые проекты. Была рядом, когда капеллу Святого Людовика наконец освятили, но ни разу не зашла навестить, когда он заболел. И наедине мы больше не оставались.

Эльпидио не было со мной и в день моей встречи с кавалером Бернини – увы, слишком поздней. В 1671 году, после четырехлетнего перерыва, под руководством Карло Фонтаны возобновилось строительство церкви Девы Марии на Святой горе. Однако к 1674 году за дело взялся уже сам Бернини вместе с любимым учеником и самым верным соратником, Маттиа де Росси. Кавалер был уже в летах, и церковь стала его последней архитектурной работой, но ум Бернини, открытый и восприимчивый к меняющимся вкусам, по-прежнему искрился разнообразными замыслами. Всю жизнь он старался вывести формулу наилучшей «композиции», то есть взаимопроникновения архитектуры и скульптуры, что и делало его статуи и капеллы столь непохожими на другие, теперь он, казалось, пытался вернуться к чистоте архитектурного языка. Спроектированная им лантерна словно парила в воздухе. Он также изменил форму купола над апсидой, где после торжественной церемонии окончательно обрела пристанище моя «Мадонна».

Над главным алтарем с ноября 1677 года работал Маттиа де Росси. Он спроектировал нишу, обрамленную четырьмя колоннами из имперского зеленого мрамора с белыми коринфскими капителями и увенчанную таким же беломраморным тимпаном. Кармелиты, титуляры церкви, сообщили мне, что на скатах Филиппо Каркани разместит двух лепных коленопреклоненных ангелов. А когда я пошла взглянуть на эти маневры, то застала за рекогносцировкой и самого кавалера.

Эльпидио как-то рассказывал, что 13 августа 1665 года – по странному совпадению, в день моего рождения – в роскошную залу дворца Мазарини в Париже, где Бернини ваял мраморный бюст Людовика XIV, явился проследить за его работой сам король. Монарха сопровождали четыре десятка свитских, к которым вскоре присоединился и барон де Блюменталь со столь же многочисленной делегацией аристократов, прелатов и дипломатов. Бернини вынужден был скрыть раздражение и продолжил заниматься августейшим носом. Он по-прежнему не был уверен, насколько живой кажется скульптура, отражает ли она кипучую энергию и надменную властность модели. До сих пор ни одна работа не стоила ему стольких усилий.

С момента прибытия Бернини в Париж Поль Фреар де Шантелу – тот самый, которого Эльпидио двадцатью пятью годами ранее водил по Вечному городу, – записывал все его изречения: как правило, высокопарные максимы о жизни и искусстве или суждения о других художниках, порой весьма язвительные. Дома Шантелу благоговейно переписывал их в дневник, чтобы увековечить мысли и мнения величайшего художника нашего века. Их цитировали и повторяли, словно пророчества оракула.

Бернини обрадовался, обнаружив среди гостей аббата Сен-Кале, родственника министра де Лионна: с Югом де Лионном, секретарем Мазарини, которого кардинал произвел в дипломаты и отправил послом в Рим, предложив поселиться в своем квиринальском дворце, он был прекрасно знаком и на прощание настоятельно просил аббата целовать ручку его жены.

Пола Пейен считалась одной из самых блистательных дам французского двора. Пылкая и дерзкая красавица, склонная к мотовству и авантюрам: Бернини утверждал, что ни одна женщина в Италии не сравнится с ней остротой ума. Он показывал мадам чертежи Лувра – и с изумлением выслушивал ее меткие замечания. «Я знаю, – шепнул он аббату Сен-Кале, но так, чтобы слышали все, – лишь двух женщин, сведущих в искусствах, ниву которых возделываю (имелись в виду скульптура и архитектура): королеву Шведскую Кристину и мадам де Лионн».

Забывчивость маэстро меня не удивила – разве мог он упомянуть перед королем, свитскими, бароном и аристократами столь высокого ранга простую римлянку? – но задела. Кавалер был знаком с моими работами. Эльпидио показывал ему планы виллы Бенедетта и даже приглашал осмотреть здание, к отъезду Бернини в Париж уже почти достроенное.

И вот теперь мы сошлись в святая святых «моей» церкви – хотя и «его» церкви тоже. Я прекрасно знала гигантские колонны, возведенные рабочими в портике. Я даже ходила по ним, когда сносили колокольню базилики Святого Петра.

Не помню, кто нас друг другу представил, но мне сразу показалось, будто я знаю его целую вечность. Уверена, Бернини чувствовал то же. Он галантно взял меня под руку, чтобы я, не дай Бог, не рухнула на пол, загроможденный арматурой, балками и строительным мусором. Неуверенно ступая из-за старческих болей и ломоты в коленях, мы медленно добрели до главного алтаря. Свет, струившийся сквозь огромные окна недостроенного купола, освещал «Мадонну с младенцем». В центре антаблемента выделялась золоченая надпись:

ALTARE PRIVILEGIATUM PERPETUUM[106]

«Кавалер Бернини, для меня огромная честь, что папа разрешил повторно использовать ваши колонны для фасада церкви Девы Марии», – сказала я, пока мы задумчиво разглядывали слово «вечные», слегка вскружившее нам, старикам, голову. «Дражайшая