Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов Страница 115

– А что же они светят по-разному? – ткнул пальцем Николай. – Одни яркие и большие, а другие едва заметны и светят, словно лампадка в ночи, что едва различишь?

– У каждого человека своя жизнь, – задумался отец, посматривая на звезды. – Одни много хорошего для людей сделали и поэтому с небес ярко светят, а другие прошли по жизни и ничего хорошего не сделали и поэтому чуть виден тусклый свет этих душ. По делам земным встречают на небесах.

Сказал, нахмурился и замолчал.

Николай покосился на отца. Он таким его еще не видел. Постоянно смотрит в сторону мазарок, а теперь еще эти разговоры про людские души. Странно как-то…

Он снова задрал голову. Господи, хорошо-то как! Тишина такая, аж в ушах звенит и оттуда, с небес, на тебя смотрят звезды. Конца и края им нет! Они с отцом летом, бывало, усаживались на крыльцо и чуть ли не до утра просиживали. Разговаривали мало. Да и к чему эти разговоры, когда и так понимали друг друга без слов.

Даже зимой, когда Николай добирался сюда, ночью выходил во двор. Прислонится к крыльцу. Закурит, а сам слушает деревню, занесенную чуть ли не по крышам. Где-то забрешет собака и тут же умолкнет. А вдалеке заскрипели шаги. Кто-то торопился домой. Лунный свет освещает уснувшую деревню, лишь кое-где в окнах мерцали огоньки, а ему казалось, будто он попал в «Вечера на хуторе близ Диканьки». Сейчас появится кузнец Вакула и спросит, с какой целью пришел в мой дом? И Николай невольно оглядывался, словно и правда сейчас он появится. И простаивал подолгу, пока не замерзал. И всякий раз посматривал на небо, где повисла луна, словно зацепилась за звезды, а они далекие, не то что в летнее время. Постоит, покурит и торопится домой. Сбросит старый полушубок, скинет валенки и быстрее под ватное одеяло. Укутается и притихнет. Тепло, хорошо! И не замечал, как засыпал…

Они продолжали сидеть на крыльце. Деревня уснула. Редкие окна подслеповато щурились в ночную тьму. Еще реже скрипела чья-либо дверь и доносился натужный кашель. Это хозяин вышел покурить, а может, ему просто не спалось, и он вышел на улицу, уселся на крыльцо или скамейку возле двора и долго будет сидеть, слушать звенящую тишину и думать. О чем думать? Да обо всем и о жизни – тоже…

– Батя, айда спать, – зевнул Николай. – Завтра буду перестилать полы в задней избе. До вечера проканителюсь – это в лучшем случае, а то и два-три дня затрачу на них. Ты же забастовал. Не хочешь помогать мне.

– Отстань со своими полами, – разворчался отец. – Я же сказал, что на мой век хватит, а там…

Он не договорил и махнул рукой.

– Не ерунди, батя, – сказал Николай и поднялся, позевывая. – Рано еще себя списываешь. Я уже с Иваном Губиным сговорился. С утра доски завезет. Пораньше поднимусь и начну вскрывать полы. А ты не путайся под ногами. Сиди и смотри.

Он поднялся. Потянулся. Громко зевнул и скрылся в избе.

Отец заворчал, и тоже поднялся и направился вслед за ним.

Утром, едва солнце поднялось над лесом, Николай принялся за работу. Освободил заднюю избу и большим гвоздодером принялся выдирать гвозди и вытаскивать старые доски к сараю.

– Ты куда, куда бросаешь? – разворчался отец и стал тыкать пальцем. – Там складывай. Нечего двор захламлять. Потом на дрова испилим. Зимой все пригодится. И гвозди старые в баночку складывай. В хозяйстве пригодятся. А то привыкли разбрасывать. На вас не напасешься.

Николай слушал отца и исподтишка улыбался.

– Ты бы супчик какой сварганил, – появляясь с доской, сказал он. – Нечего у меня над душой стоять. Сам знаю, что делать.

– За тобой пригляд нужен, а то всю избу разворотишь, – проворчал отец. – Привыкли ломать. А кто налаживать будет?

Но все же отправился в садик, где стояла летняя печка, и загремел чугунками.

Вскоре подъехал Иван. Доски привез. А потом решил помочь. И они принялись разбирать полы, потом взялись за подпол. Выбрали землю, что крысы источили. Подровняли стенки. В крысиные норы яд положили. Перекурили, осматривая небольшую заднюю избу, а потом принялись за новые полы. Вдвоем-то быстрее и веселее. Правда, над душой стоял отец. Все не так, все не по его делали. И принимался тыкать пальцем, а то и матюгнется, если не прислушивались к его словам. Иван хмурился, не понимая, что Николаю весело от ворчания старика. Осталось всего ничего доделать, когда Николай поднялся. Разогнулся. Закряхтел, держась за поясницу, и вышел на крыльцо. Следом появился Иван, вытирая вспотевший лоб. И уселся на крыльце рядом с ним.

– Быстро управились, – мотнул головой он. – Я думал, проканителимся.

– Здесь стелить всего ничего, да еще доски широкие – стели да стели, – отмахнулся Николай и крикнул старику, который возился возле летней печки: – Батя, кормить будешь? Не полы, а загляденье получилось. Еще чуток осталось доделать и все на этом.

– Крапивой бы вас накормить, – заворчал отец. – Стащить штаны и всыпать по первое число, неслухи. Половину избы разворотили. Даже не зайти. В сараюшке спать придется. Мастеры-ломастеры! Я еще посмотрю, что натворили там, а то и правда отлуплю.

Сказал и закондылял в избу. Долго стоял на пороге. Ворчал. Что-то бормотал под нос. Ногой притопнул, проверяя на прочность. Закряхтел, опускаясь на колени, и принялся водить заскорузлой ладонью по плотно пригнанным доскам. Потом вышел. Кустистые брови нахмурены. Взгляд в землю. Молчком подошел к печке. Из чугунка налил суп и поставил на стол, где уже был нарезанный хлеб, пара огурцов и луковица, несколько мягких соленых помидор, к боку одного прилип листок смородины. Брякнул ложками.

– Ладно, идите покушайте, – буркнул он, а по глазам Николай заметил, что отец остался доволен их работой. Теперь не будут ноги мерзнуть, не станет выдувать тепло.

– Айда, Вань, супчик похлебаем, – толкнул в бок Николай. – Я бы и рюмашку налил, но ты за рулем. Лучше завтра загляни. Посидим, полы обмоем. Ну и что, что не пью? Рюмашку пропущу ради такого случая. И рядом с вами посижу. Чай пошвыркаю. Айда, а то тебе уж давно ехать пора, а ты у нас застрял. Главную работу сделали. А мелочевку я добью. Не боись. Айда…

И они направились в садик, где возле стола ждал отец.

…Иван уехал. А Николай до вечера провозился в задней избе под ворчание отца, который стоял в