Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин Страница 108

минуя «Железные Ворота», войдете в Обскую Губу, оттуда надо еще дойти до устья реки Таз, по ней подняться триста верст, и там, на крутом берегу, где впадает тундровая речонка Мангазея, обнимающая таежное болотце, вы и натолкнетесь на старинное мезенское зимовье, неведомо кем и когда поставленное, может быть, помором-промышленником по прозвищу Волк или кем-то иным, кто просил у Бориса Годунова право распоряжаться глухим угодьем и ловить там соболя…

Почему я так подробно описываю таинственный острожек, откуда и ветвились все ухожья в Сибирь; потому и прятали становье промышленники, скрывали царские служивые, да и уросливо топырились даже сами суземки, наверное, не хотели принять к себе чужого гостя; потому лет двести не вступала в Мангазею нога прокаженного западного процентщика…. Хотя со слов столичных газетчиков весь путь вылядит так, словно бы ты «снял» вертолет и через двенадцать часов приземлился в Мангазее, чтобы задешево скупить у несчастных самоедов всю пушнину и, радуясь удачной меновой торговле, обхитрив таможню, сбыть меха британским или еврейским маклакам…

Конечно, князь Мирон Шаховской в конце XVI века никогда бы не сыскал Мангазейской скрытни без мезенского проводника, а самоеды в таких глухих местах не бывали с оленными стадами…

С отрядом важан и пустозерцев, как сообщает историк Сергей Марков, в первые годы XVII века дважды побывал в Мангазее и ходил в сторону тунгусов на реку Гету известный груманланин по прозвищу Волк. В этом сообщении Николая Окладникова сразу две серьезные неточности, которые существенно повлияли на долгую историю полярного мореходства. Еще раз приходится повторить, что в серьезных русских работах никогда не стоит ссылаться на чужое мнение, ибо заметки европейского противника всегда похожи на выстрел крепостной пушки ближнего боя, ибо этот информационный заряд сметает все истины, которыми народ решает свой национальный вопрос. Ни один противник не вывешивает на своей крепостной стене иностранных знамен, если не сдана крепость без боя. Ибо все устремления к новым землям затеяны лишь для того, чтобы новые народы закрепить за собою. В этом и заключается печальная ошибка русских историков – их вечный скепсис, недоверие к своему прошлому и угодливый поклон чужому мнению, которое всплывает неизвестно откуда и неведомо с каким темным умыслом…

«Мангазея» как русское промышленное становье была затеяна еще сотни лет назад, когда по берегам Ледяного океана жили чудь – северные скифы и лукоморцы (сиртя), принадлежавшие к этому же племени чуди белоглазой, плавильщиков серебра и бронзы, творцов малой пластики из звериного мира… Тогда по травяным угодьям Арктики средь громадных дубовых и кедровых рощ бродили стада мамонтов, и будущие индусы еще пасли сказочных гигантов на ямальских лугах… А скрадывали «горы живого мяса» саблезубые тигры. И ничего от гигантов не осталось, кроме «заморной кости» (бивней мамонтов), а от тигров – лишь черепушки.

«Деревянные души», прочитав мои мысли, сразу завопят: а где свидетельства? Вы говорите безумный бред, нужны веские основания, чтобы выстроить вашу историческую систему. Вы, милые чужебесы и кобыльники, так ее довыстраивали, что русским не осталось места даже на Русской равнине и у Ледяного океана, и всю Европу, по неутоленной злобе прокаженных процентщиков, вы с легкостью отдали угро-финнам, которых еще совсем недавно Пушкин называл темными чухонцами, пригретыми и спасенными от вымирания русским царем… А чудь и сиртя загнали под землю процентщики и протестанты, и, как мы видим по новым временам, они готовы с удивительным равнодушием и любовью к кровопусканию загнать всех, живущих под солнцем, под травяные покрова, только чтобы не делиться куском хлеба…

* * *

В первом десятилетии XVII века на реке Гете, за землей тунгусов, было основано «неведомое русское поселение». До подобных поселений от Дуная до Урала были поставлены и обжиты многие сотни, где взрастало русское племя, постепенно кочуя к Сварожскому (Варяжскому морю), беря его под русскую власть, обживая пустынные скандинавские берега; в те времена (по словам Иоанна Васильевича Грозного) шведский «король» в кожаных рукавицах рубил топором на базаре коровьи туши и торговал мясом…

Писатель Сергей Марков, удивительный историк, верный поклонник приполярной Мезени, писал, восхищаясь мужеством поморов: «В те годы (XVI век) был открыт грандиозный путь от Мезени через Печору, Ямал, Мангазею, Туруханск, Нижнюю Тунгуску и далее к вершинам реки Куты. Только с нею следует отождествить Гету. Именно на Куте надо искать следы древнейшего поселения товарищей отважного Волка… Честь и слава отважному Волку, суровое имя которого должно войти в летопись важнейших открытий наших землепроходцев».

3

Известен знаменитый морской поход мезенцев, пинежан и пустозеров в Мангазею из Холмогор в 1601–1602 годах. Пошли большой ватагой на кочах из Холмогор. Решили поморцы впервые не обходить Канин Нос, не делать крюка, а, груженные товаром, прошли волоками Канин напрямки по рекам Чиже и Чеше, попали в Чёшскую губу, но в Мангазею до темных дней не успели, пришлось зимовать в Пустозерске, разгрузив суда и затянув кочи на берег, подальше от торосов и высокой осенней воды.

Я бывал в тамошних местах от газеты в 1970 году, писал о наважьем промысле, жил в избе у койдян и долгощел. Была середка зимы, снегу навалило по самые дымницы, чтобы попасть в жило, спускались к входной двери метра на три вниз, как в ущелье. Ставили рюжи, утром трясли снасть, и горы замороженной наваги лежали возле рыбацкой избы, дожидались вертолета, чтобы отправиться скорым рейсом в столицу в рогозных кулях. Помню этот размеренный рыбацкий быт, избу, круто пропахшую жареной на воде навагою, когда поваренок на жестяных тарелках ловко катит по столу, не отходя от печного шестка, рыбью порцию каждому матерому мужику под самый нос, и рыбак, обгрызая постную, уже изрядно надоевшую еду, непременно приговаривал: «Царская рыбка… Этой рыбки каждый хочет». И мужики согласно поддакивали: «Чего говорить… Пользительная рыбка, скусна и для желудка хороша». И, конечно, думали меж тем, как бы хорошо подлить в наважку горячего молочка да сдобрить кусочком масла: этот разговор даже при мне затеивался каждое утро, но кончался ничем, ибо на коровье маслице нужны были деньги, а рыбак прижаливал каждую копейку, чтобы больше от получки досталось семье, которая ждет хозяина с промысла…

Эта жизнь была беззатейна и справлялась по тому рыбацкому порядку, который был установлен в Поморье в незапамятные времена, не терпел пререковки, никаких возражений. И каждый покрутчик обязан был неукоснительно исполнять заповеданный урок. Сказал старшой: «Ешьте!» – и все едят. Сказал: «Подьем!» – и, как в армии, все встают из-за стола, и каждый артельщик знает свое рабочее место, что делать, за