Архитекторша - Мелания Гайя Мадзукко Страница 108

для них просто очередным времяпровождением, едва ли не светской обязанностью – как научиться танцевать менуэт или играть на клавесине. Маргерита же вполне могла бы полюбить живопись и зарабатывать этим на жизнь. Я с радостью сделала бы ее своей наследницей, поскольку наивно считала себя в некотором смысле примером, женщиной, проложившей путь всему ее поколению. Быть может, теперь она могла бы идти по нему, не встречая препятствий, с которыми я так долго боролась.

Но Маргерита превращала эти уроки в тяжкий крест. Она измарывала каракулями лист за листом, яростно перечеркивала едва намеченные контуры, грызла уголь, ломала перья. Рвала бумагу, благо не слишком дорогую: она ведь почти ничего не стоит. Хотела доказать, что я ни на что не способна, вынудить сдаться. «Зачем тратить время на такую тупицу? – подначивала она меня. – У тебя есть дела поважнее. Иди вон, на вилле своей работай». «Синьорой тетей» она меня никогда не звала: обращалась неучтиво, на «ты», как к сестре.

Даже грамоте – и той ее оказалось невозможно научить. «Ты читать умеешь, а мне-то для какой надобности? Книги твои меня не интересуют, писать тоже не о чем». «Так ведь неграмотных даже в монастырь не принимают», – заметила я. «А ты меня в монастырь и не отошлешь, я тебя знаю, – хохотала она. – Будь у тебя пятьдесят скудо в год на мое содержание, ты бы спустила их на трактат по архитектуре». И я, понимая, что она права, заводилась еще сильнее.

Мать однажды сказала, что каждый ребенок – судья. Вот только, в отличие от тех, настоящих судей, он не выносит оправдательных приговоров. Родитель не может быть невиновен. Маргерита стала моим судьей. И ничего мне не прощала. В этом смысле она поистине была моей дочерью.

Однажды мне случилось застать ее роющейся в ящиках комода. А после обнаружилось, что Маргерита стащила листок с расчетами лестницы серого туфа на вилле Бенедетта. Ступени должны были быть высотой в три четверти пяди и шириной: с изгибом – в пядь с четвертью, без изгиба – в пядь; высота от земли до площадки главной лестницы – шесть пядей с четвертью, но на винтовой – всего три пяди. Цифры и измерения, которые ничего ей не говорили, хотя я ломала над ними голову не один день: ведь четыре этажа виллы, стоящей на склоне, вытягивались в вертикаль, и малейшая ошибка в пропорциях нарушила бы гармонию. Листок Маргерита так и не вернула, вынудив меня пересчитывать все заново.

В другой раз после ее посещения исчез план двора, включая парапеты и водоотводные уклоны, – по счастью, Джустина обнаружила его свернутым в трубочку под матрасом. Порой Маргерита являлась в кабинет, объясняя, что мать велела отнести мне сахарного печенья, мостачоли[98] или свежего миндального молока. В такие мгновения я будто бы чувствовала, что ей хочется остаться, побыть здесь, пока я исправляю расчеты, или даже поехать со мной на стройку. Возможно, ей и в самом деле хотелось рисовать углем, писать красками, даже читать, но теперь она никак не могла в этом признаться. А когда я предлагала, Маргерита отказывалась. «Ни за что! – клялась она. – А то еще стану такой, как ты».

Строители уже возвели бельэтаж с обеими лоджиями, закончили экседру[99], вымостили террасу, установили колонны балюстрады и теперь собирали леса для третьего этажа. Побеги виллы Бенедетта сравнялись с макушками сосен, маячащих за стеной, на соседних участках. И она все росла. Ей предстояло выситься на вершине холма, подобно крепости – или скорее кораблю. Ведь по замыслу Эльпидио наш дом, словно Ноев ковчег, должен был всплыть над этим проклятым городом и унести нас к спасению.

Когда Бернини дерзнул водрузить на скальную арку фонтана Четырех рек, что на пьяцца Навона, египетский обелиск, меня поразил образ этого каменного клинка, бросающего вызов всему сущему. Не один месяц римляне поглядывали на него с усмешкой и опаской, уверяя, что он накренился и вот-вот рухнет наземь. Но этого так и не случилось. Теперь же я предложила Эльпидио использовать в качестве фундамента для нашего корабля естественную скалу внутри холма. Не нужно скалывать ее кирками или взрывать при помощи пороха: мы должны строиться прямо на ней. Эльпидио согласился.

Эта скала – изломанная, угловатая, резко выдающаяся вперед – создавала иллюзию, будто вилла-корабль стоит на якоре у берега, развернувшись носом к морю. В гаснущих сумерках казалось, будто она, рассекая воздух форштевнем, стремительно летит в сторону Ватикана.

Уже зарядили мартовские дожди, а вилла по-прежнему представляла собой лишь остов. Наши перепалки с мастером стали ежедневной рутиной. В итоге я пустила все на самотек, понадеявшись, что он все-таки сумеет сдать работу – если не в мае, то хотя бы летом. Однако Бераджола отказался покрывать причитающиеся расходы на лебедку, ведра и пеньку, а аббат не желал давать ему денег сверх сметы, заявив, что выложит оговоренные две с половиной тысячи и ни единым скудо больше. Комаск уперся, поувольнял рабочих, разобрал леса, а ночью пригнал телегу и вывез все материалы – пуццолан, древесину, известь. Стройка замерла.

Именно в эти дни Эльпидио должен был ехать во Францию, и я боялась, что вилла Бенедетта так и останется недостроенной, со временем став неотличимой от руин прошлого, то и дело попадающихся в окрестностях Рима. «Ты бросаешь меня в самый трудный момент», – упрекнула я его. «Как и всегда, – отвечал он. – Но ты ведь из тех, кто танцует лишь на краю пропасти. Ты найдешь способ договориться с Бераджолой и исправить все, что пошло не так».

В дни Великого поста 1664 года, пока Эльпидио представлялся ко двору, аккредитовался у министра Кольбера, благодарил того за удвоение жалованья, которое возросло теперь до шести тысяч ливров, и клялся служить французской короне с тем же усердием, с каким служил Мазарини; пока он прогуливался с архитектором Лево по аллеям Фонтенбло и Во-ле-Виконта среди прудов, облицованных гранитом каналов, рощ и фонтанов, выпытывая секреты уклонов, симметрии и искаженного анаморфоза, дабы освоить новый способ обустройства садов при вилле и наилучшего использования перспективы, я уныло сидела в четырех стенах, силясь понять, где допустила ошибку.

Чтобы хоть немного отвлечься от тягостных раздумий, я снова взялась за алтарный покров, который Эльпидио обещал кардиналу Барберини. Вышила крылья ангела, явившегося святому Франциску, и сказала себе: нет, я не стану возвращаться к картинам по шелку, которые изнашиваются и рвутся, словно какие-нибудь салфетки.

Наконец курьер из Парижа привез мне письмо с рисунком одного из фасадов виллы. К нему прилагалось несколько безликих строк. Эльпидио сухо оповещал, что именно эти изменения и надлежит внести. Мне стало страшно: а вдруг он хочет забрать у меня проект? Этого я позволить