В страну мрака. Крещение огнём - Владимир Владимирович Личутин Страница 106

О зверствах Пашкова стало известно в Москве, и его вызвали пред очи государевы: следом через месяц выехал и Аввакум с семьею. 1662–1663 годы он зимовал в Енисейске, в июле следующего года сослали в Тобольск, где и встретился с попом Лазарем и с сербом Юрием Крижаничем. В августе 1664 года протопопа, уже овеянного славою проповедника и мученика за веру, отправили из Москвы в Пустозерск, на край света через Окладникову слободу, где и задержался опальный протопоп на полтора года, всюду сея неистовые речи о конце света и антихристе, пришедшем в Москву на волнах полярной стужи, недорода и голода, чтобы окончательно выморить русский народ.

В феврале 1666 года в Москве собрался церковный собор и мятежников доставили в Москву со всех углов России. Первого марта привезли Аввакума и старших его сыновей Ивана и Прокопия. До собора противников Никона особо не струнили, и пользуясь временной свободой, Аввакум встретился с боярыней Морозовой. Сошлись в долгой беседе «како постраждем за истину и аще смерть примем – друг друга не выдадим».

…Уже будучи в Пустозерской земляной темнице, Аввакум с прискорбием встретил весть о казни юродивого Феодора Мезенца, ибо не ждал такого конца верного помощника, правой руки в рати протопопа, верных спопутчиков в сражении за Христа. Из низовья Печоры он слал на Мезень вестку, призывая к себе в помощь Феодора Мезенца, ещё не зная, что того уже нет в живых.

«В Соловки ты, Федор, хотя бы подъехал, письма те спрятав, в монастырь вошел, как мочно тайно и письма те дал, а буде нельзя, мне бы опять назад совсем».

Вот в Пустозерск дошли вести, что Феодор Мезенец повешен, и Аввакум послал на Русь по своим ученикам горестное поминанье: «И за все сия (послания к царю) присланы и нам гостинцы: повесили в дому моем на Мезени на виселице двух человек, детей моих духовных, – Феодора, преждереченного юродивого, да Луку Лаврентьевича, – рабы Христовы, светы мои были…

Там Федор бродит (в Великом Устюге) лет пять в одной рубашке, босиком, зело велику нужду терпел от мраза и от побои. Юродство веть Федор начал с той поры, как во время бури чуть не утонул на море. Плыл он тогда на лодье к Мезени, и только Бог помог ему избежать смерти. В самый страшный момент, когда казалось и смерть уже пришла, Федор дал слово Богу, что пойдет в юроды, если останется жив…

Федор родился и вырос на Мезени в зажиточной семье. Отец у него в Новгороде, богат гораздо, сказывал мне мытоимец: де, Федором зовут, де, он уроженец мезенской, и баба у него, и дядя, и вся родня на Мезени. Бог изволил и удавили его на виселице у родни на Мезени».

Блаженный Феодор был в большом доверии у Аввакума, разносил письма, возил послания, доставлял и на Соловки, и к царю, всюду вхож был, как близкий к Господу человек.

«Пришед перед царем и стал перед ним юродством шаловать, – вспоминает протопоп, – и так досадил Алексею Михайловичу, что был отправлен в Чудов монастырь, но вскоре царь сжалился и велел отпустить. За какие-то проступки Федора отвезли в Рязань, сидел под началом архиепископа Лариона, сидел закованный в кандалы, и реткий день не били плетьми…» «Миленькие мои, – писал Аввакум сыновьям об юроде. – Миленькой мой, храбрый воин Христов… Зело верил и ревность тепла ко Христу была: не видал инова такова подвижника, и умер за христианскую веру! Добро, он уже скончал свой подвиг, как-то ещё мы до пристанища доедем? Во глубине ещё плывём, берегу не видать, грести надобно прилежно, чтоб здорово за дружиною в пристанище достигнуть».

О Луке Лаврентьевиче, что был повешен вместе с Феодором Мезенцем, вспоминал: «Смирен норовом имел келейник, говорил, яко плакал, москвитин родом, у матери вдовы сын был единочадец, сапожник чином, молод леты (15 лет), да ум столетен».

Мезенские старообрядцы причислили Феодора и Луку к лику святых. Там, где они похоронены.

Романовы истинно верующих в Христа крестьян заклеймили раскольниками и давай притравливать народную душу, всем скопом загонять в кабалу, куда доставали загребущие руки и жестокие помыслы властей, забывших заповедь Спасителя о милосердии. Даже Соловецкая обитель восстала; девять лет монахи держали осаду, пока-то чернец отворил тайную калитку в крепость и войско воеводы Мещеринова проникло за стены. Вот тогда-то Аввакум и бросил в крестьянскую толщу призыв: «Если не дают спокойной жизни, а истинного Христа кремлевские еретики сопнули с царского престола, то надо пойти на гари, принять новое крещение огнём. Это ближайшая дорога в рай к Господу…»

Грамотки от Аввакума разносил Феодор Мезенец. Его словили в Москве, когда ушел от боярыни Федосьи Прокопьевны Морозовой; отвезли беднягу в слободу, бросили в стылое юзилище на хлеб и воду…

Я не буду повторять мытарства местночтимого святого Феодора Мезенца, воссозданные мною в романе «Раскол», а лишь повторю минуты казни помора, давшего обет Христу стать до конца жизни юродом.

…С яростью на сердце взошел воевода Цехановский на дощатый рундук, сшитый на скорую руку, где уже дожидались полуголова, подьячий Иглин. С той же злобой кинул Елагину:

– Чего волынку тянешь? Тащите вора!

Безносый заплечный мастер, стоявший у виселицы, понимающе ухмыльнулся. Воевода брезгливо дернул усом и отвернулся. Из узилища стрельцы вывели юрода; его вроде бы ожидали давно, а он объявился в распахнутых воротах как-то вдруг. Стрелецкая команда, расставленная вокруг места казни, вскинула топорки на плечо. На слепящем бело-голубом снегу юрод казался черным, как арап; словно из аравийских земель привезли чуженина, чтобы вздернуть его о край Студеного моря. Словно бы самого Христа притянули из южных палестин, чтобы вновь распять в назидание непокорникам, но уже в северной стране. Феодор был наг и бос, лишь усохшие от долгой поститвы чресла прикрывал клин грязного портища. Верижные цепи опоясывали блаженного, словно сонные гремучие змеи, литой чугунный крест будто впаялся в грудину. Феодор едва переставлял ноги, и хруст морозного снега под разбитыми плюснами, покрытыми язвами, отдавался в сердце каждого слобожанина ужасом и скорбью. Стрельцы тащились позади, потупив глаза, и без особой нужды подпихивали несчастного ратовищами бердышей. Народ качнулся навстречу и замер, как ослепленный, жадно обирая мученика взглядом. Юрод приблизился: на лице его светилась безмятежная счастливая улыбка. Он кашлянул сухо и сплюнул в снег кровавым сгустком. Реденькие волосенки и неряшливый ком бороды были густо присыпаны инеем: