Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул Страница 102

Но и этот ответ Джентиле де Бекки лишь подлил масла в огонь. Франческо де Пацци – обладатель огненного темперамента и вспыльчивого характера – едва не кинулся на него.

К счастью, решив утихомирить страсти, вмешался Пьер Содерини.

Среди присутствующих его выделяли изысканные манеры. Звучный, хорошо поставленный голос способен был погасить самые горячие конфликты.

– Успокойтесь, господа, не будем тратить время на пустые препирательства. Мой друг Франческо прав: Флоренция действительно покрыла себя позором, превратив Вольтерру в пепелище и истребив ее жителей. И в этом, как бы ни оправдывал их Джентиле де Бекки, повинны и Лоренцо де Медичи, и Федерико да Монтефельтро. Впрочем, столь же неоспоримо – мятежная Вольтерра могла послужить плохим примером, вдохновив на бунт другие вассальные города. Лоренцо де Медичи поступил справедливо, подавив такие устремления в зародыше, утвердив тем самым главенство Флорентийской республики и ее независимость от Рима и Милана. Нам остается лишь пожелать, чтобы война утихла и наступил мир, достигнутый очевидной демонстрацией силы, которая, несмотря на всю свою неприглядность, станет предостережением для новой смуты.

Пьер Содерини сделал паузу, чтобы убедиться, какое впечатление произвели его слова. Он был искусным оратором и человеком с живым умом. Симпатий к Медичи не питал, однако прекрасно различал, когда наступает время действовать, а когда – говорить.

В данный момент критиковать действия Лоренцо было бы опрометчиво – ведь в конечном итоге Флоренция одержала победу, пусть и с помощью небольшой горстки наемников.

Однако возлагать вину на Лоренцо пока не стоило. Куда мудрее – хранить молчание и плести интриги в тени, когда никто не ждет подвоха. Месть – блюдо, которое подают холодным. Одному Богу известно, какое жгучее желание возмездия питали Франческо де Пацци и все его сторонники к семейству, безраздельно властвовавшему в городе, сохраняя при этом видимость беспристрастности и достоинства.

Оставалось лавировать между противниками и наблюдать за развитием событий.

Заметив одобрительные кивки Джентиле де Бекки и Никколо Мартелли, Пьер Содерини утвердился в правильности своей позиции и завершил выступление.

Он намеренно положил руку на запястье Франческо де Пацци, заранее пресекая любые попытки возразить, и заключил:

– Франческо с присущим ему пылом указал на действительно неоспоримый факт. Тем не менее все мы согласны, что демонстрация силы – даже чрезмерной – может быть оправдана, когда требуется усмирить страсти и утвердить главенство. Теперь же, если позволите, предлагаю вернуться к обсуждению ресурсов, которые мы намерены выделить для поддержки крестового похода, объявленного папой Сикстом Четвертым. Флоренции надлежит сыграть ведущую роль в этой миссии.

Завершая свою речь, Содерини бросил многозначительный взгляд в сторону Франческо де Пацци – на сей раз тот уловил скрытый смысл, воздержавшись от новых провокаций.

Воодушевленные его словами, Джентиле де Бекки, Никколо Мартелли и другие советники, приближенные к Медичи, перевели дух и с облегчением восприняли призыв вернуться к обсуждению более мирных вопросов.

Никто из них и не догадывался, что оппоненты вовсе не считали вопрос закрытым.

20. Черный коршун

Сидя в высокой траве под ласковыми лучами летнего солнца, Леонардо дул на листок, и легкий свист убаюкивал его.

Слухи о резне в Вольтерре дошли и до него. По его мнению, история эта никак не пойдет на пользу Лоренцо. Никоим образом. Хотелось бы протянуть бывшему другу руку помощи. Но что-то удерживало. Ведь поклялся больше не искать с ним встреч. Вероятно, это глупое упрямство, но Леонардо не собирался поступаться тем, что было для него дороже всего, – верностью слову. Он никогда не отказывался от сказанного.

Даже если из-за этого одиночество становилось еще горше.

Ему казалось, что Лоренцо больше не способен ни поддерживать дружбу, ни отвечать на любовь. Вот и Лукреция призналась, что Лоренцо отдаляется. Но, возможно, именно эта растущая между ними дистанция и была тем, чего добивался правитель Флоренции. Разве это не своеобразный способ защитить их обоих? Поначалу Леонардо даже не задумывался об этом. Лоренцо так настойчиво стремился сохранить их дружбу, и он верил в его искренность. Но потом, когда каждый сделал свой выбор, ему показалось, что Лоренцо остался доволен.

Испытал облегчение – вот, пожалуй, выражение, которое подходило лучше всего.

Как будто сама осада Вольтерры была знаком свыше, предостережением, – ведь их с Лоренцо дружба могла стать угрозой и для него, и для Лукреции.

Леонардо узнал, что некоторое время назад Лукреция приходила к Лоренцо и что они провели вместе ночь. Но, осознав, что совершил ошибку, Медичи поспешил оттолкнуть ее, хотя чувства не угасли.

Похоже, Лоренцо добровольно заперся в одиночестве, сотканном из власти и верности единственной госпоже и повелительнице – Флоренции.

Конечно, он все еще сочинял Лукреции стихи и оды и, несмотря на все благие намерения, так и не сумел изгнать ее из памяти и сердца.

Каковы теперь отношения между Лоренцо и Клариче, Леонардо было неведомо. Их брак едва ли походил на идиллию, но он не сомневался: друг искренне пытался стать примерным мужем.

В последнее время Лоренцо явно стремился к последовательности в действиях и верности – семье и своему городу. Это импонировало: ведь к такой внутренней цельности стремился сам Леонардо.

С той лишь разницей, что у него нет ни города, нуждающегося в защите, ни возлюбленной, достойной его сердца, ни супруги, которую следовало почитать. В каком-то смысле он не имел ничего – и одновременно обладал всем.

Свобода и любовь к знанию – этих двух составляющих Леонардо хватало с избытком, и именно их он намеревался отстаивать всю жизнь.

Леонардо мысленно вернулся к минувшей ночи.

Ему снова приснился коршун.

В том сновидении он был ребенком, покачивающимся в маленькой колыбели. Вдруг появился коршун – величественная птица с бронзовыми перьями кружила в небе, затем проскользнула прямо в комнату через открытое окно, уселась на краю колыбели и – к изумлению Леонардо – просунула большие хвостовые перья к его губам. Перья трепетали и хлопали, пока не заполнили весь рот.

Это был странный и причудливый сон, не лишенный тревожности, но Леонардо не испытывал страха – ни во сне, ни после пробуждения.

Возможно, видение было связано с дядей Франческо. Еще мальчишкой Леонардо обожал бродить с ним по лесам и полям. Именно дядя впервые рассказал ему о раздвоенном хвосте коршуна и о том, как эта удивительная птица умела подстраивать крылья под воздушные потоки: смело взмывала на головокружительные высоты, используя ветер, когда тот поднимался, и осторожно парила на легком бризе, когда он стихал. И тогда коршун пикировал, касаясь воображаемой черты под