Журавушки - Михаил Иванович Смирнов Страница 100

Шурка завздыхал, посматривая на собаку, потом взглянул на деда, который сразу же нахмурился и мотнул головой, догадываясь, о чем Шурка хотел попросить. И Шурка не стал уговаривать деда Павла, опять вздохнул, виновато посмотрел на собаку, словно хотел сказать, видишь, я же хотел спросить, но ты знаешь характер деда, как он сказал, так и будет, а потом повернулся и вприпрыжку помчался по узенькой тропке в сторону реки.

Он ойкал, когда задевал жгучую до слез вездесущую крапиву, что повсюду разрослась островками, на ходу срывал с себя репейник, что цеплялся за фуфайку, наброшенную на худенькие плечи, и часто останавливался, дожидаясь деда, который неторопливо шагал по тропке, с насмешкой поглядывая на внука, который в нетерпении приплясывал на одном месте, дожидаясь старика.

А дед не торопился. Он шагал голыми ступнями по колючкам, по камушкам, которые попадали под ноги, и не морщился. В руках держал старое удилище, за поясом виднелся топор, чтобы наготовить сушняка на всю ночь.

Он неторопливо шел, дымил своим вонючим самосадом, дым от которого, завиваясь, цеплялся, запутываясь в густой большой бороде. Он ступал, посмеиваясь над Шуркой, что в нетерпении приплясывал на тропке, а потом снова мчался впереди старика, чтобы немного пробежав, остановиться и поторопить деда, мол, наша речка заждалась…

Дед Павел шагал вслед за внуком. Смотрел на него и радовался. Радовался тому, что внука тянет в деревню к земле-матушке, в поля и луга необъятные, где он может часами ходить, рассматривая каждую травинку или цветочек и приставать с расспросами:

– А она для чего, а эта что лечит, а вот эту знаю и ту уже собирал, а про такую нам в школе рассказывали…

И показывал траву, словно перед дедом хотел похвастаться.

Несмотря на малый возраст, внук считался знатоком ягод и грибов – это бабка Таня говорила и всегда старалась взять Шурку с собой, когда, бывало, ходили в лес, что протянулся на другой стороне реки. Знала, что малец не ошибется, а чтобы найти грибы, ему вообще равных не было.

И дед Павел радовался, наблюдая за внуком, и старался всегда взять его на реку, которую Шурка полюбил, а выпадала свободная минутка, он уговаривал деда, чтобы сходить туда, посидеть возле реки, послушать перекаты, посмотреть на живой огонь, на ночное небо в звездных россыпях и послушать саму ночь.

Дед Павел радовался, но в то же время огорчался, вспоминая сына-обормота, который наплевал на деревню, плевал на родителей и после школы сразу же смотался в город и зарекся в деревню возвращаться. А когда женился на такой же, как сам, вообще на аркане в деревню не затащишь, потому что городским стал, потому что люди, с кем дружбу водит, засмеют его – лапотника. И молчал про себя, зато нахваливал городскую жизнь и людей с положением, с кем водится. И гордился этим, а в жизни ничего не добился. Нечем похвастаться-то, кроме своих городских дружков. Бултыхается, как дерьмо в проруби…

И что там хорошего – в этом городе? Дед Павел пожал плечами. Суета, да и только! Но сын утверждал, что настоящая жизнь может быть только в городе и нигде более, что жизнь там шикарная, что любой город – это цивилизация, и люди в них цивильные живут. И себя называл так же – цивильным. Дед Павел шагал по тропке, вспоминая сына. Непонятна ему была эта цивильная жизнь. А если взглянуть на людей, то они на людей-то не похожи.

– Тьфу ты! – поморщившись, досадливо сплюнул дед Павел и еще сильнее задымил, скрываясь в синевато-сером вонючем облаке дыма, и снова повторил: – Тьфу ты! О чем бы ни подумал, все мысли к сыну возвращаются. Эх, жизня…

И дед Павел махнул рукой. Остановился. Присел на валун и, поковырявшись в голой пятке, вытащил занозу. Осмотрел её, отбросил в сторону. Поднялся и снова зашагал по тропке, на которой его уже ждал внук.

– Дедушка, зачем на землю плюешь, а? – донесся Шуркин голос. – Меня ругаешь, если плюну, а сам…

И замолчал, взглянув на хмурого старика.

– Ругал и буду ругать, да еще уши надеру, если увижу, что на землю плюешь, – заворчал старик и погрозил скрюченным шишковатым пальцем, а потом обвел рукой окоём, словно хотел показать. – Это – наша с тобой земля. Она кормит нас и поит. Она жизнь нам дает, а мы не только на нее плюем, но и топчем матушку-землю, потому что не берегли ее, – не ценили. Эх, да что тут говорить-то…

И старик махнул рукой, грузно и неторопливо шагая по узкой тропке.

– Дедушка, что с тобой случилось? – сказал Шурка, приостановившись, и посмотрел на старика. – Не ругайся, а? Я приехал, а ты ворчишь и ворчишь. Может, ты не хочешь возле речки посидеть? Давай вернемся домой. В следующий раз сходим, когда у тебя будет настроение…

Сказал Шурка, приплясывая на узкой тропке, ойкая, когда задевал за вездесущую крапиву или колючки.

– Что случилось… – старик покосился на Шурку. – Не обращай внимания. Это я про жизнь думаю, всяких людишек-пылинок вспоминаю, которые плывут по течению в людском водовороте и ничего не хотят менять в своей жизни.

Опять махнул рукой старик и замолчал, нахмурив густые брови.

– Какие пылинки? – замотал головой Шурка, не понимая, о чем говорил дед Павел.

– Есть такие… – уклончиво сказал дед Павел. – Вспомнил кое-кого. Ладно, Шурка, не обращай внимания на мое ворчание. Видать, совсем постарел, поэтому бурчу и бурчу, – и снова повторил: – Забудь… Лучше беги к нашему месту. Чать, соскучился за год-то. Займись костром. Надеюсь, не забыл, как костры разжигаются? На-кась тебе спички, но понапрасну не жги. Трава пожухла, вмиг полыхнет, и не остановишь! Ну, беги…

Дед Павел покопался в кармане. Вытащил потертый коробок со спичками, клочок свернутой газеты, сунул внуку, и тот помчался по узкой тропке, взвизгивая, когда задевал голыми щиколотками жгучую крапиву.

Он бежал, шлепая по земле большими галошами, и, придерживая фуфайку, припадал к земле, стараясь на бегу сорвать какую-нибудь травинку или цветок, но тут же выпрямлялся, словно хотел оттолкнуться от земли и взмыть в вечернее небо, и размахивал длинными рукавами, как будто птица-подранок крыльями, которая пытается спастись от охотника…

Дед Павел не торопился. Степенно шагал по тропинке, поглядывая на внука, который мчался впереди него, потом замелькал среди кустов, что начинались возле реки, и исчез в густых зарослях.

Следом за ним,