Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин Страница 100

Благодаря тюленю у нас появилась возможность согревать немного воды. Мы нарезали мелко, как спички, дерева, сделали из консервной жестянки нечто вроде подноса. Затем обмазали палочки ворванью и подожгли. Время от времени лишь подбавляли жиру и устроили таким образом великолепный очаг. Мы берегли каждую щепочку, бумажку, тряпочку, все это был бесценный материал, в них теплилась искра нашей жизни.

Таким образом мы нагревали себе воду градусов до тридцати пяти, и каждому приходилось по полчашки. Эта на обычный вкус отвратительная подогретая соленая вода казалась нам лучшим питьем и прекрасно утоляла жажду…

Я вышел на льдину и вижу – вдали виднеется какое-то конусообразное пятно. Над ним мерещатся шесты. Напрягаю всю свою зоркость, буквально весь ухожу в глаза. Стало яснеть, и теперь я прямо уверен, что это чум, люди. Выстрелил в воздух, услышали ответный выстрел».

Экипаж «Мечты» прожил у самоедов две недели, а потом три недели топал четыреста верст к Маточкину Шару, где стояла их становая изба.

«30 октября мы попали в наш дом. Он показался нам раем».

По своим нравственным качествам «груманланин» Александр Борисов был удивительно цельным русским человеком.

…Но почему, не имея морских навыков, руководимый лишь романтической мечтою совершить подвиг и открыть запечатанные тайны Матки с восточной стороны, где никто не плавал Карским морем, настолько дикими были те таинственные берега, и никто не мог обогнуть Новую Землю с полуночи: лишь, по преданиям, зимовал однажды мореходец с Мезени Савва Ложкин и поставил «оветный» крест как памятник отважным русским зверобоям с Помезенья и Пинежья. И больше никто из поморов не ходил через Маточкин Шар в Карское море, не огибал Матку с пустынного восточного берега, где в изобилии водились белые медведи, моржи, голубые песцы и тюлени. Даже в конце XIX столетия, проплывая на паровых судах мимо поклонного креста Саввы Ложкина, мореходцы смотрели на его старинное ветхое зимовье с огромным удивлением, как на историческое чудо.

И вот дерзкий Александр Борисов, худо знакомый с полярными морями, решился открыть именно этот темный полярный край, где никто не живал зимою, кроме Саввы Ложкина, и описать угрюмые пещеры материка, ледники и гранитные берега. Судя по дневникам, Борисов плохо представлял подстерегающие опасности, неимоверную тяжесть путешествия к северу Матки, куда так «легкомысленно навострил свои лыжи», не осознавая вполне свою затею, характер арктических морей и тысячелетнюю практику кормщиков, плававших по Ледяному Скифскому океану; художник застрял в Маточкином Шаре на первых же шагах своей романтической экспедиции – и едва не погиб…

Художник Николай Рерих писал о певце Арктики Александре Борисове: «Ему удалось найти новый ручей, никем не затоптанный, на дне которого ничьих красочных тюбиков не валяется».

Но какой ценою? Самопожертвования и подвига…

2

Златокипящей Мангазеи, как ее представляли иноземные негоцианты и европейские торговцы-протестанты, не было: кто-то, шустрый лазутчик, что отирался возле московского двора, подслушал и пустил слух, что в устье Оби, где срубили мангазейский острожек и завели таможню, появилось бойкое место, куда отовсюду потянулась ясачная самоядь, тобольские и печорские купцы, и развернулась широкая торговля хлебом, солью, железом, а в Москву отправился сибирский соболь, за мех которого давали на рынке от рубля до двадцати пяти рублей. Тогда и разошелся по Европе соблазнительный миф о «Златокипящей Мангазее» как удивительно лакомом месте, где, особенно не торгуясь, за ящик рома и стеклянные бусы можно получить богатую наживу, сравнимую с Клондайком; чтобы этой баснею завлечь бродячих авантюристов запада и проходимцев с больших дорог, любителей легкой наживы, в смутное время заполнивших просторы Руси.

Так, кинутая в мир метафора о таинственной золотой кладовой в стране «барбаров» с легкой руки протестантов-торговцев обернулась в завлекательную рекламу дикого тундрового зимовья, вдруг превратившегося в начале XVII века в «золотой прииск». К названию сего острожка ясачные самоеды никакого отношения не имеют, ибо, когда пришел князь Шаховский с дружиною искать место для новой таможни, чтобы не пускать немцев на восток, случайно на лесном болотце на краю речки Мангазеи обнаружили старинное поморское зимовье, стоявшее на берегу Тазовской губы, очень удобное место для становища, куда могли бы ходить суда со всех окраин.

Вот у речки Мангазеи в трехстах верстах от устья реки Таз князь Мирон Шаховский и решил бить чеснок для острога… Это случилось весною 1601 года. И был назван острожек именем речки Мангазеи: одним летом обведен бревенчатым заплотом, срублена таможня и съезжая изба, караульня для сотни стрельцов, деревянный храм. Место было пустынное, дикое, комарное, водяное, во все короткое лето хлюпала под ногами болотина, потому и носили бродни-бахилы с длинными голяшками по рассохи. И чтобы ходить по острожку, настлали дощатые мостки, навесили вьезжие ворота, выставили по бойницам затинные пищали и пушки ближнего боя, чтобы обороняться от беспокойной самояди.

Северные промышленники, что плыли к Архангельску морем, этого узкого места обойти не могли, надо было оплатить царские пошлины. Соболь в те годы по тайге водился обильно, еще не ушел от охотников на восток, и в цареву казну потек неиссякающий «пушной ручей», словно бы не имеющий дна; так и появился в обиходе образ города «Златокипящая Мангазея», названный якобы по имени полузабытого самодинского князька Ункасея…

Красивая метафора для несведущих людей, любящих сказку и легенду, чем-то напоминает сказание о Китеж-граде, затонувшем на дне Светлояра, откуда в святые дни доносятся волшебные звуки колоколов, видны ручьи богомольного народа, текущие к распахнутым вратам храмов; и сердца паломников, пришедших на берег Светлояра, на неиссякающую тропу вокруг озера, наполняются тихой скорбной радостью, словно бы от невероятного чуда, открывшегося православному гостю…

Самоядь была древним «варварским» племенем, застывшим в своем историческом развитии в самом начале туманного пути, народом, не имевшим своей письменности, поэзии, песен и самобытной сказовой истории: первые ненецкие поэты появились в 1960-е годы. О затянувшемся развитии оленных ненцев Ямала писал и художник Александр Борисов, друживший с кочевым народом.

Самый известный из ненецких поэтов Василий Николаевич Ледков жил в Архангельске в одном доме со мною на улице Тимме. Он закончил Ленинградский институт имени Герцена (для малочисленных народов), где учили их русскому языку, литературе. Создатель ненецкого букваря Пеле Пунух (Синицын) – русский учитель из Архангельска, скончался, когда я пришел служить в областную газету, и с Василием Ледковым, учившимся русскому языку по букварю Синицына, мы порою охотно прикладывались к стопке. Тогда казалось нам, что под рюмку спиртного лучше входит в наше наивное сердце великая поэзия… Водка – необходимое историческое лекарство беспечных (в чем-то) северных народов, и, беспокоясь