Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул Страница 100

– Любовь… – единственное, что смог выдавить из себя. Но, собрав волю в кулак, продолжил: – Тебе нельзя находиться рядом со мной. Все, к чему я прикасаюсь, вспыхивает проклятым пламенем. Разве не видишь? Даже сегодня, бросившись ко мне, ты едва не погибла… Я не вправе этого допустить.

– Мне все равно, – тихо отозвалась Лукреция. – Жизнь без твоих объятий – не жизнь.

«Как же она прекрасна», – с восхищением подумал Лоренцо.

Ее лицо озарялось отвагой, словно она была девой-воительницей, стоявшей на вершине горы.

Он осторожно взял чашу из рук Лукреции и поставил на стол из темного дерева. Затем коснулся ее лица и погрузился в поцелуй – долгий и ненасытный.

Страсть к ней была столь велика, что он не мог ей противиться. Даже если это обернется наказанием. Пусть последует расплата – он готов заплатить любую цену за такое счастье.

Ощутил, как ее язык скользнул между его зубов.

Лоренцо крепко сжал ее в объятиях.

И Лукреция сама отдалась ему.

Он больше не мог сдерживаться. Сорвал с нее платье, в то время как руки Лукреции торопливо распускали шнуровку дублета.

Оставшись без одежды, она взяла его ладони и прижала к своей пышной груди.

С каждой секундой страсть Лоренцо разгоралась все сильнее. Его прикосновения доводили Лукрецию до экстаза, о котором прежде она и не подозревала.

Она снова ощутила его язык – он скользил по ее губам, касался зубов, вновь и вновь.

Лукреция почувствовала, как его руки подхватили и подняли ее.

Она оказалась над ним. Язык Лоренцо коснулся ее там, между бедер, даря пьянящее наслаждение, которое и сковывало, и возносило, – эта восхитительная невесомость сводила с ума. Лукреция задыхалась от желания. И когда сладостное томление достигло предела, он – словно угадав этот миг – наконец соединился с ней.

Лукреция приняла его всем своим существом.

Изогнула спину, подалась бедрами навстречу.

И он наполнил ее собой – целиком, без остатка.

Июнь 1472

18. Разгром Вольтерры

Каждое утро на рассвете гремели пушки, без передышки они крушили стены, дробили камень в щебень, валили башни.

Едва стихала ужасающая какофония и дым рассеивался, на равнину спускались солдаты. Ощетинившийся клинками металлический поток обрушивался на Вольтерру. Яростная атака опиралась на численное превосходство и артиллерийский обстрел.

Восходящее солнце придавало доспехам бледно-розовый оттенок, а рваные очертания холма, где высилось укрепление, тонули в светлой дымке, сглаживавшей острые грани скал.

Но когда пушки наконец смолкли и солдаты вплотную подошли к стенам укрепленного города, лучники на бастионах не дрогнули – поток смертоносного железа обрушился на нападавших, беспощадно прореживая ряды и заполняя телами убитых лощину у ворот Вольтерры.

Крики боли, лязг сломанных мечей, окрашенных кровавым цветом, шлемы, катящиеся по пыльной земле, руки в железных перчатках, в последнем порыве пытающиеся ухватить ускользающий воздух, – флорентийские отряды познали настоящую бойню.

Утреннее небо пропиталось предсмертной агонией солдат, его нежно-розовый свет затмила тень оборванных жизней, превратив все вокруг в кромешный мрак.

Капитан Федерико да Монтефельтро видел, как его люди валились наземь, заливая землю кровью, пока пыль, пропитавшись ею насквозь, не превратилась в красную грязь.

Пот ручьями стекал под его кольчугой, перед глазами мутилось из-за усталости и удушья; земля от лагеря до Вольтерры была устлана сплошной безмолвной полосой мертвецов.

Так наступление было сломлено.

Флорентийцы отступили, вернулись в лагерь израненные телом и сломленные духом. Федерико приказал усилить артиллерийский обстрел.

Прошло еще несколько дней.

Но Вольтерра не пала.

Отчаявшись взять город штурмом, капитан приказал рыть подземный ход. Он гнал солдат, словно скот, заставляя их месить грязь и тину, прокапывая узкий лаз от лагеря флорентийцев к самим городским стенам.

Но и эта затея провалилась.

Прошел месяц осады – положение не изменилось. Изможденные, израненные, униженные, солдаты сидели в лагере в тягостном бездействии, ожидая развязки.

И она действительно наступила.

Немыслимая.

Этот позорный, бесчеловечный поступок одним ударом лишил Федерико да Монтефельтро, синьора Урбино всего – и победы, и чести.

Произошло это в мрачные предрассветные часы, пока небо еще не успело окраситься в светлые пастельные тона, – время, когда предателям лучше всего удается осуществлять свои грязные, позорные замыслы.

Под покровом тьмы и в полной тишине наемники из Сиены и Венеции открыли ворота Порта Диана. И, проскользнув в город, как крадущиеся призраки, флорентийские солдаты заполнили его улицы.

И еще до рассвета там разверзся ад.

Федерико узнал о случившемся слишком поздно.

Его солдаты, позабыв все приказы, бросились на Вольтерру, как стая волков на беззащитное стадо.

Теперь ничто не могло их остановить.

Позор и проклятье обрушились на него. На Флоренцию. На Лоренцо де Медичи.

Садясь на коня и покидая лагерь, чтобы добраться до склонов холма и ворот Порта Диана, Федерико задавался вопросом: куда подевалось достоинство? Где затерялись отвага и честь?

Те, кто должен был следовать Военному кодексу, утратили последние обрывки правил и милосердия.

И он – только он один – стал глашатаем этой бойни.

Позор будет преследовать синьора Урбино все последующие годы. Как черный ливень, готовый захлестнуть и погрузить его в пучину стыда от осознания, что не сумел остановить это варварство.

Федерико искал взглядом просвет в небе, усталые глаза высматривали синеву. Но пламя и дым, казалось, поглотили ее без остатка. Высокие стены Вольтерры устояли под ударами пушек, но предательство распахнуло ее ворота. Не понадобился ни Троянский конь, ни изощренные уловки, ни гениальные стратегические расчеты. Оказалось, достаточно подлости горстки ничтожеств и слепой ярости солдат – тех, что сперва гнили в зимнем лагере, а затем тридцать дней стояли у стен, словно пугала войны. Вина лежала на них, но в большей степени – на командирах, не сумевших сдержать своих боевых псов.

Брешь, пробитая подлостью и обманом, вдохнула новые силы, разожгла ярость в сердцах тех, кто до того терпел поражение. Ослепленные потерями, изнуренные лишениями, озлобленные скудной добычей, они ринулись на город, будто все тридцать дней осады были лишь прелюдией к кровавой расправе.

Капитан кричал, угрожал, приказывал… Но все призывы натыкались на стену равнодушия, и, что еще хуже, его голос прозвучал слишком поздно. С первыми утренними лучами, когда стало ясно, что солдаты захватили город, он ступил на землю Вольтерры – и перед ним разверзлась бездна человеческих страданий.

Дым стелился над обугленными домами, превратившимися в темные, дымящиеся руины. Серые камни казались высеченными из серных глыб – так беспощадно пожрал их огонь. Федерико молча взирал на пепелище, стараясь не проронить ни слова. Словно