Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль Страница 77

– Господин Марк-Антуан! – послышался во дворе надтреснутый голос моей старой привратницы.

Она была слишком слаба, чтобы подняться ко мне на пятый этаж, а поскольку я целыми днями ждал вестей от Лауры, между нами было договорено, что при появлении почтальона она будет кричать мне в окно. Понятно, что если бы у меня был слуга, привратнице не пришлось бы выкрикивать во дворе мое имя.

В тот вечер я, как обычно, а, возможно, с еще большим нетерпением, ждал известий от Лауры, но было до того холодно, что мне, перед тем как открыть окно, пришлось долго натягивать на себя халат.

– Письмо из Руана? – спросил я.

Я решительно не хотел спускаться вниз, ведь могло оказаться, что письмо пришло из какого-то другого места. Однако беда была в том, что добрейшая мадам Юро была глухая, как пень.

– Такой молодой, – ворчала она во дворе, – а уже ничего не слышит! А я ведь громко кричу!.. Господин Марк-Антуан!

– Я спрашиваю вас, письмо из Руана?

– Вот ведь какой, экономит на дровах и ложится спать засветло! – продолжала бурчать мадам Юро. – Отдам ему завтра, когда он отправится завтракать.

Я услышал, как хлопнула дверь ее конурки. На этом наши переговоры закончились. Я бегом спустился по лестнице, и мадам Юро вручила мне какой-то блестящий предмет, назначение которого я понял не сразу, а она тем временем проворчала:

– Если бы у меня были ноги, как у двадцатилетнего, мне, как и положено приличному молодому человеку, было бы нетрудно спускаться вниз за своими письмами.

Приглядевшись к странному предмету, я понял, что это была визитная карточка небывалого размера, во всех четырех углах которой были золотом изображены какие-то завитушки. Мне показалось, что такую карточку мог отправить только китаец. Я знаком с нравами Поднебесной, и мне кажется, что подобными знаками внимания мандарины обмениваются лишь в первый день нового года. Я сразу подумал, что стал жертвой мистификации, потому что в центре огромной карточки большими буквами с золотой каймой было написано: «Месье и мадам Дени». А все остальное пространство было разрисовано синими драконами и оранжевыми пагодами, связанными между собой запутанными серебряными нитями.

– Кто вам это передал? – громко спросил я у мадам Юро.

– Незачем кричать, как оглашенному. Господин Марк-Антуан, я еще, слава Богу, не оглохла! Это был огромный негр, страшный, как семь грехов.

– Негр! – повторил я.

– Но шикарно одетый! – не унималась моя консьержка. – Ах, как он был одет!..

И она с чмоканьем поцеловала край ладони, чтобы еще красноречивее выразить свое восхищение костюмом огромного негра.

– А больше, дорогая, он ничего не передал?

– Этот мулат был весь в галунах и позументах, которые весили чуть не шестьсот фунтов!

Из Руана так ничего и не пришло! Я вернулся в свою берлогу и уже собрался разорвать эту чудную карточку, как вдруг среди красного, желтого и зеленого цветов заметил надпись, сделанную карандашом. Я подошел к масляной лампе. Под «Месье и мадам Дени» было написано: «Лиз Дезожье из Мадраса и ее муж, отель „Мерис“, улица Риволи, Париж».

У моего отца была двоюродная сестра… Я плохо ее помнил, зато моя сестра Эмилия гораздо лучше меня знала связанную с ней историю, потому что в детстве ей часто обещали фантастические подарки, которые рано или поздно ей привезет тетя из Индии. Мне до этого никогда не было дела. Однако на карте было написано «Лиз Дезожье», и это наверняка была кузина моего отца, ну а после слов «из Мадраса» у меня исчезли последние сомнения. Все было просто: она вышла замуж за месье Дени. Получалось, что куда ни плюнь, везде найдешь месье Дени.

Но почему у этой карты такой карнавальный вид? Возвращаясь из Индии, люди привозят с собой чудные привычки, которые кажутся нам экстравагантными. В конечном счете, эта карта выглядит не более странно, чем коробка турецкого мыла или японский зонтик.

Все это неважно. Имена месье и мадам Дени были, конечно же, обычным совпадением.

Я подошел к мадам Юро поближе и, сложив руки рупором, спросил:

– Негр ничего не просил передать?

– Ничего! Этот негр болтлив, как сорока! У дантиста, который живет на углу у набережной, тоже был негр, который трещал, как мельница, да так что от него воробьи шарахались, и все показывал свои волчьи зубы… Стойте! Как же это он ничего не сказал? Еще как сказал на своем тарабарском наречии… «Пусть, – говорит, – масса прямо чичас и идет, хозяйка сказала чичас, а не то бедного негра за уши драть… у хозяин бамбуковый палка бить бедный негр, если масса не приходить чичас, чичас!.. Массе дадут подарки, и бусы, и варенье… Массу любят, массу ждать этот вечер… никто не ложиться, пока масса не приходить…»

Добрая мадам Юро смеялась от всей души, коверкая язык негров.

Я, как бывший колонист Санто-Доминго, лучше, чем кто-либо другой, знал язык, на котором говорят чернокожие, а еще, как автор драматических произведений, я прекрасно знал условный язык, на котором в театре говорят негры. То, что я услышал от консьержки, показалось мне чем-то средним между этими двумя языками, а принимая во внимания искажения, которыми щеголяла мадам Юро, услышанная мной креольская тирада не вызвала у меня особого доверия. Тогда мне казалось, что в Мадрасе негры должны говорить так же, как и в Порт-о-Пренсе.

– Давайте, давайте, господин Марк-Антуан, – ехидно добавила консьержка, – надевайте ваш черный наряд и отправляйтесь за бусами и конфитюром!

Признаюсь, что, когда я поднимался по лестнице, мне в голову пришла ослепительная идея: а что, если на меня свалилось наследство какого-нибудь набоба, и я каким-то чудом стану мил господину Г… Возможно даже, он разрешит мне жениться на Лауре. Я, конечно, отверг эту идею, как абсурдную и слишком романтическую, однако она все же застряла на периферии моего сознания. Бывает же, что романтические планы сбываются. К тому же встречающиеся в романах и пьесах странные романтические перипетии, в сущности, складываются из вполне правдоподобных событий. Следовало также иметь в виду, что мы с сестрой остались последними в роду Дезожье и при определенных обстоятельствах могли бы стать единственными наследниками. Теперь я сильно сожалел о том, что отправил Эмилии такое строгое письмо, хотя и не хотел себе в этом признаться. Я очень любил это дорогое мне дитя, словно она была моей дочерью. Как же я буду счастлив,