Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль Страница 66

После этих слов голос монахини сорвался, она разрыдалась, и я, архиепископ, чье сердце раздиралось от боли и страдания, был вынужден через силу улыбнуться и попытаться смягчить ее муки. Ее душа была погружена в ад. Я ясно это видел и был настороже. В миру этот ад зовется отчаянием.

– Я не знаю, что происходило дальше, – задыхаясь, промолвила она, утирая струившийся по лицу холодный пот. – Я, вырвавшаяся из уз одиночества, сбросила застилавшую мой взор вуаль и с широко раскрытыми глазами ступила на порог дома, где царят пошлые мирские радости. Яркий свет ошеломил меня, толпа меня воодушевила, а музыка окончательно одурманила. Я с головой погрузилась в атмосферу блеска и пения. Не знаю, повторяю, я не знаю, что все это время творилось вокруг меня. Меня захватили нереальные ослепительные мечты, и я, не отрываясь, слушала Анри, который говорил мне о своей любви… Очнулась я оттого, что произошло нечто ужасное!

Рядом со мной уселся какой-то мушкетер и нагло коснулся моего подбородка. Он угадал, что под мужской одеждой скрывается женщина. Анри побледнел от гнева, встал и дал мушкетеру звонкую пощечину. Оба вышли под ропот зала. Я устремилась за ними, но потратила много времени, продираясь сквозь плотную толпу. Добежав до колоннады, я по крикам догадалась, куда двигаться дальше. Я бросилась на улицу и услышала звон клинков. Ноги не держали меня, но я рванулась вперед, вытянув перед собой руки и испуская дикие крики. Мушкетер и Анри дрались под уличным фонарем. Я увидела, как шпага мушкетера пронзила грудь Анри, после чего он упал. Я зашаталась и упала на его тело. Клинок пробил сердце Анри, и оно уже не билось.

– Монсеньор, – не делая паузы, продолжила монахиня, причем с таким напором, словно ужасное воспоминание придало ей какую-то неведомую силу, – шпага, проткнувшая сердце Анри, одновременно избавила меня от дурмана и помешательства. Я поняла, что на нас обрушилась Божья кара. Неясно было одно: почему огонь небесный прошел мимо меня, почему он покарал того, кто был виновен меньше меня, почему он пощадил меня, истинную виновницу случившегося? Неужели данный мною и нарушенный обет по-прежнему ограждал меня от напастей?

В тот же момент я поняла, что мой обет подобен неразрушимому ковчегу, против которого не действует даже преступление, и что тот, кто бездыханный лежит на земле, мой любимый Анри, есть не кто иной, как человек, осмелившийся коснуться Ковчега Завета[73]. Потому-то он, подобно левиту Оза, мгновенно пал, пораженный небесным огнем.

Я понимаю, что обо мне скажут люди. Они скажут: «Ты женщина без сердца и без веры, и ты не способна любить! Ты радуешься, что молния поразила не тебя, и теперь ты отвернешься от тела человека, который тебя любил! Ты забудешь его и будешь дважды проклята! Ты дважды эгоистка! Ты отринешь преступную сделку с ним так же легко, как перед этим нарушила священный договор. Так знай, что и Бог в свою очередь проклянет тебя дважды».

Но так ли это? Людям неведома благодать, которая нисходит на того, кто дал обет. Люди не способны понять, что в священном браке с Господом Бог выступает одной из сторон… Велите мне замолчать, монсеньор, потому что я помимо своей воли начинаю оправдывать совершенное мной преступление, и мне кажется, что на меня вновь находит безумие, ведь я все еще считаю себя невестой Христовой!..

– Она устремила на меня отчаянный взгляд, – прервал свой рассказ архиепископ. – Скорбное выражение ее лица время от времени смягчалось, и тогда чело несчастной озарялось неведомым светом. На лице этой женщины явственно отражалась борьба между Небом и преисподней…

– Так все и произошло, – продолжила она тягучим голосом. – Я отвернулась от Анри. Я оставила его труп лежать на мостовой. Еще минуту назад я тысячу раз отдала бы за него свою жизнь. Я ушла и стала искать храм, двери которого оставались открытыми в этот час. Я хотела возблагодарить Бога, который поставил между нами непреодолимую преграду смерти и сделал это до того, как преступление, совершенное лишь мысленно, стало святотатственной реальностью. Отныне Анри нуждался лишь в молитвах, и я хотела молиться за него. Я хотела воззвать к милосердию из глубины моей недостойной души. Но все храмы были закрыты. Тогда я бросилась на колени на паперти церкви Сен-Жермен-д’Оксеруа и омыла слезами ее камни. После этого я уже не могла плакать.

И тогда я направилась к вашему дому, ведь вы мой учитель и мой отец. Бог указывает заблудшей овце дорогу к пастырю. Монсеньор, я не могу вернуться в обитель, двери которой закрыты для меня, и не могу оставаться вне обители, ведь там мое место и данный мной обет. Я не знаю, как я могу спастись, и не хочу этого знать, потому что я стою на коленях перед вашим высокопреосвященством и говорю: «Наместник Бога, спасите меня!»

Она умолкла. Я обхватил голову руками, внутренне собрался и попросил совета у Того, кто является нашим поводырем в лабиринте земной жизни. Следовало ли спасать эту женщину? В этом я нисколько не сомневался. Спасать надо всех и всегда. Я думал лишь о том, как ее спасти, и ничего не мог придумать. Как проникнуть в дом, отделенный от мира непреодолимой стеной? Как избежать скандала, который, в отличие от самого преступления, убивает наверняка?

Она неправильно истолковала мое молчание и в отчаянии прошептала:

– Милости, монсеньор, прошу от вас милости!

Внезапно она произнесла твердым голосом:

– Вы ведь понимаете, что покинувшей монастырь монахине негде укрыться в этом мире. Перед ней лишь два пути: скатиться на самое дно бездны порока или решиться на самое запредельное преступление. Наместник Бога, верните мне Бога, чтобы он защитил меня от позора и от самоубийства!

Я посмотрел на настенные часы. Был уже час ночи. Я позвонил и приказал запрягать карету. Монахиня ни о чем не спрашивала. Она была ко всему готова и ко всему безучастна. Я велел ей садиться со мной в карету и приказал кучеру ехать в монастырь кармелиток.

В пути мы не обменялись ни единым словом. Перед воротами монастыря я вышел из кареты один и громко постучал. После долгого ожидания в окошке появилось лицо привратницы. Она раздраженно спросила, почему в такой час нарушают покой церковного учреждения. Я строгим тоном ответил:

– Я Кристоф де Бомон, архиепископ