Золотые ножи. Вечера у маркизы - Поль Анри Феваль Страница 64

на равных. Выражение «на равных» имеет довольно смутный смысл, потому что пользуются им вконец отчаявшиеся женщины. Что значит на равных? Я даже не была уверена в том, что та, кто крадет мое счастье, способна действовать так же, как и я. Я захотела разобраться в этом. Мне было известно, что одна из моих монастырских знакомых давно катится вниз по наклонной плоскости и виной тому ее слишком острый ум и слишком большая склонность к авантюрам, благодаря которым она уже успела снискать скандальную славу. Я имею в виду маркизу Х, которая заправляла в некоем полусвете и грозилась запрячь в свою карету мужей всех недотрог, которые когда-либо указали ей на дверь. В свое время мне тоже пришлось отказать маркизе от дома. Я явилась к ней и была принята из чистого любопытства. Я намеренно унизилась перед этой сиреной и умоляла научить меня ее пению…

Маркиза засмеялась мне в лицо и сказала: «Берите пример с меня, дорогая!»

Я была возмущена, но, по правде говоря, какой еще совет она могла мне дать?

Прошло полгода. В одной книге я прочитала, что пробудить любовь можно при помощи ревности. К тому времени я в значительной мере утратила ясность ума и здравомыслие, что едва не возымело роковые последствия. Дело в том, что виконту д’Олни приглянулась роль моего верного и почтительного воздыхателя. Моя ошибка заключалась в том, что я сама заронила искру надежды в сердце этого галантного человека, за что и была немедленно наказана, так как ощутила по отношению к нему нежное сочувствие, напоминавшее… Однако мы по-прежнему сохраняли чисто дружеские отношения. И тем не менее удар достиг своей цели. Князь оказался страшным ревнивцем. Виконт начал проявлять настойчивость, нагоняя на меня ужасный страх, но князь не сводил с меня глаз. Я была настолько зачарована собственной победой, что старалась не замечать опасности и намеренно закрывала глаза на реакцию князя. Однажды вечером я была в Опере и сидела одна в своей ложе. Князь находился в ложе моей соперницы, и тут в мою ложу зашел виконт. Он заговорил со мной о любви. Я перевела взгляд на князя и внезапно почувствовала, что больше его не ревную…

Это было как удар молнии. О, совсем не этого я хотела добиться, когда боролась с мучавшей меня болью! Из моих глаз полились слезы. Этими слезами я оплакивала свою тоску, от которой мне удалось избавиться. Передо мной разверзлась пропасть. Я ясно ее видела. Она жадно тянула меня к себе, словно змея, зачаровывающая свою добычу. Я сказала виконту, чтобы он велел подать мою карету, и запретила ему провожать меня. Вернувшись к себе, я написала письмо и положила его на ночной столик князя, а сама, невзирая на поздний час, бросилась прочь из дома и побежала по улице.

Я, как и вы, Дени, хотела умереть и даже вообразила, что могу умереть раньше, чем упаду. Улицы были темны, но приговор, который я объявила сама себе, огненными буквами горел перед моим взором. Я позволила себе затеять игру со смертельным оружием и этим же оружием нанесла себе смертельную рану. Дитя мое, если вы больше не чувствуете ревности, то это значит, что вы утратили чувство любви. Но почему я перестала любить своего мужа? Именно потому, что в душе я чувствовала вину перед ним.

Вы и представить себе не можете, куда я шла той ночью. Прежде Кристоф де Бомон был моим исповедником, и я шла, намереваясь броситься к его ногам и просить об убежище.

Он был один в своем кабинете и усердно работал. Я рухнула на колени и раскрыла ему свое сердце. Он спросил:

– Как вы намерены поступить, дочь моя?

– Я знаю, – ответила я, – что в вашей власти, святой отец, добиться, чтобы замужней женщине предоставили убежище в монастыре. Мне необходимо воздвигнуть стену между собой и моим собственным сердцем. Я хочу умереть для мира, чтобы не рухнуть в пропасть, на краю которой сейчас нахожусь.

Он взял в свои руки обе мои руки и усадил меня рядом с собой.

– Вы все еще любите своего мужа, дочь моя, – сказал он.

– Нет! Нет! Нет! – произнесла я три раза. – В этом и состоит мое наказание! Я больше его не люблю! Я больше его не люблю.

– А как же ваш сын?.. – прошептал он.

Я закрыла лицо руками и залилась слезами.

Он замолчал и, казалось, глубоко ушел в себя. Когда я взглянула на него, то сквозь слезы увидела его благородное и ласковое лицо, на котором отразилось все накопившееся в его сердце беспредельное милосердие.

– Дочь моя, – сказал он, – постарайтесь выслушать и понять меня. Я хочу рассказать вам одну чрезвычайно назидательную историю, которая случилась не далее, как вчера. Положение, в которое попала героиня этой истории, весьма схоже с тем положением, в котором оказались вы… Я не исповедовал ту женщину, которая, как и вы, пришла ко мне, чтобы раскрыть свое сердце, и поэтому не связан никакой тайной. Я воспользуюсь правом пастыря и расскажу вам ее историю в надежде, что это станет благом для вашей души… Вы слушаете меня, дочь моя?

– Я слушаю вас, отец мой…

Монсеньор помолчал и сказал:

– На том самом месте, где вы только что преклоняли колени, вчера распростерлась, рыдая, другая женщина, из глаз которой лились не слезы, а собственная кровь заблудшей. В ее безумных глазах отпечаталось совершенное ею преступление. Именно так, дочь моя. Эта женщина несчастнее, чем вы. Она только что совершила преступление, и небесный огонь немедленно ее покарал!

Ей столько же лет, сколько и вам, она, как и вы, красива и мила, но ее отчаяние не сравнится с вашим. Чтобы скрыть, что она женщина, эта несчастная облачилась в мужскую одежду, но ей пришлось бежать из последних сил, и в результате ее длинные волосы выбились из-под шляпы и разметались по плечам. Она коснулась лбом моих ступней и сказала:

– Покарайте меня! О, покарайте меня! Я монахиня!

У меня сжалось сердце, когда я представил себе страшную глубину ее падения. Божье дитя в такой час и в таком платье в одиночестве блуждало по парижским улицам! Но чем глубже падение, тем дальше следует тянуть руку утешения и помощи. Я сказал ей:

– Дочь моя, раскройте мне свою душу, и Господь будет милостив к вам.

Она сложила перед собой руки в знак благодарности и, содрогаясь от рыданий, пробормотала:

– О, монсеньор! Возможно ли, чтобы милосердие Господне было бы столь же великим, сколь велико мое