Тарзан неукротимый. Тарзан Грозный. Тарзан и Золотой лев - Эдгар Райс Берроуз Страница 103

Он осторожно поднял запястья, чтобы внимательнее рассмотреть кожаные ремешки, стягивавшие их. Угрюмая улыбка осветила его лицо. Он тут же принялся трудиться над путами сильными зубами, но не спуская внимательных глаз с Ин-тэна, воина из Кор-уль-лала. Последний узел был ослаблен и руки Тарзана освобождены, когда Ин-тэн обернулся, чтобы оценивающим взглядом окинуть своего подопечного. Он увидел, что поза пленника изменилась – он больше не лежал на спине, как его оставили, а лежал на боку, и руки его были притянуты к лицу. Ин-тэн подошел ближе и наклонился. Ему показалось, что кожаные ремешки на руках пленника затянуты слишком уж слабо. Он протянул руку, чтобы ощупать их, и в тот же миг две ладони вырвались из пут – одна схватила его запястье, а другая – шею. Настолько неожиданной была по-кошачьи стремительная атака, что Ин-тэн не успел даже крикнуть, когда стальные пальцы заставили его умолкнуть. Неведомое существо внезапно дернуло его вперед с такой силой, что он потерял равновесие и перекатился через пленника на пол позади него, а когда остановился, Тарзан сидел у него на груди. Ин-тэн боролся за свою свободу – силился вытащить нож, только Тарзан нашел его раньше. Хвост ваз-дона метнулся к горлу противника, обхватил – он ведь тоже умеет душить, вот только его собственный нож, зажатый в руках противника, отсек столь любимую пятую конечность под корень.

Сопротивление ваз-дона ослабело – дымка застилала ему глаза. Он знал, что умирает, и он был прав. Мигом позже он был уже мертв. Тарзан поднялся на ноги и опустил одну на грудь поверженного врага. Как же ему хотелось прокричать во всю мочь победный клич своего народа! Однако он не осмелился. Он обнаружил, что с его плеча не сняли аркан, а еще его нож вернули в ножны. Он ведь был зажат у него в руке, когда его оглушили. Что за странные создания! Тарзан не знал, что они испытывают суеверный страх перед оружием мертвого врага, веря, что, если похоронить его безоружным, он будет вечно преследовать своих убийц в поисках оружия, а когда найдет, обязательно убьет тех, кто убил его. Его лук с колчаном стрел был прислонен к стене.

Тарзан подошел ко входу в пещеру и выглянул наружу. Ночь только что наступила. Он слышал голоса из ближайших пещер, и до его ноздрей долетал аромат готовившейся пищи. Он поглядел вниз и выдохнул с облегчением. Пещера, в которой его держали, находилась в нижнем ярусе – жалкие тридцать футов от основания утеса. Он уже собирался спуститься без дальнейших проволочек, когда ему в голову пришла одна мысль, от которой усмешка растянула его губы, – мысль, подсказанная именем, какое дали ему ваз-доны, – Тарзан-джэд-гуру, Тарзан Грозный, – а еще воспоминаниями о тех днях, когда он развлекался, жестоко разыгрывая чернокожих из далеких джунглей своего детства. Он вернулся в пещеру, где лежало мертвое тело Ин-тэна. Своим ножом отсек воину голову и понес к краю ниши, сбросив на землю внизу, после чего проворно и беззвучно спустился по лесенке из колышков, чем весьма удивил бы вождя Кор-уль-лала, который был уверен, что лазить он не может.

У подножья утеса он поднял голову Ин-тэна и скрылся в тени деревьев, унося свой жуткий трофей за густые косматые волосы. Чудовищно? Но вы же судите дикого зверя по стандартам цивилизации. Можно научить льва командам, но он все равно останется львом. Тарзан отлично смотрелся в смокинге, но он все равно оставался тармангани, и под рубашкой с плоеной грудью билось неистовое и дикое сердце.

Его безумию было не занимать методов. Он знал, что сердца воинов Кор-уль-лала будут полны гнева, когда они обнаружат то, что он сделал, и еще он знал, что гнев станет питательной средой для страха, а именно страх перед ним и делал Тарзана хозяином многих джунглей – уважения убийц не снискать, раздавая конфетки.

Оказавшись под поселением, Тарзан вернулся к подножью утеса, выискивая место, где можно будет подняться на кряж и вернуться таким образом в деревню Ом-эта в ущелье Кор-уль-джэ. Наконец он дошел до места, где река протекала так близко к поверхности скалы, что ему пришлось плыть в поисках тропы, ведущей на противоположную сторону ущелья, и здесь его чуткие ноздри уловили знакомый запах. Это был запах Пэн-эт-ли, в той точке, где она выбралась из запруды и отправилась в безопасные джунгли.

Планы человека-обезьяны мгновенно переменились. Пэн-эт-ли жива, по меньшей мере, она пережила прыжок с вершины утеса. Он ведь начал искать ее ради Ом-эта, своего друга, и ради Ом-эта он пойдет дальше по этой тропе, которую выбрал по счастливой случайности. Тропа завлекла его в джунгли, перевела через ущелье, а затем – к тому месту, где Пэн-эт-ли начала подниматься по противоположной скале. Здесь Тарзан избавился от головы Ин-тэна, привязав ее к нижней ветке дерева, поскольку понимал, что она будет мешать его подъему по отвесной поверхности. Он карабкался по-обезьяньи, с легкостью следуя за запахом Пэн-эт-ли. След привел его на вершину и пересек кряж, понятный, словно открытая книга, для всех утонченных чувств воспитанного в джунглях следопыта.

Тарзан ничего не знал об ущелье Кор-уль-гриф. Ему доводилось видеть в ночи какие-то размытые тени, странные, чудовищные силуэты, и Тэ-ден с Ом-этом упоминали об огромных существах, которых боялись все люди; но ведь всегда и везде, ночью и днем, присутствуют какие-нибудь опасности. С самого младенчества смерть, мрачная и ужасная, таскалась за Тарзаном по пятам. Он мало что знал об иной жизни. Иметь дело с опасностями было обыденностью, и он жил своей жизнью так же просто и естественно, как вы живете своей среди опасностей запруженных народом городских улиц. Чернокожий, который отправляется в джунгли ночью, боится, ведь он провел всю жизнь, с самого младенчества, в окружении своих многочисленных сородичей, защищенный, в особенности по ночам, теми грубыми средствами, какие имеются в его распоряжении. Однако Тарзан жил так, как живет лев, или леопард, или слон, или человекообразная обезьяна, – подлинное дитя джунглей, которое может полагаться только на собственные физические возможности и разум, играя в одиночку против мироздания. Потому он ничему не удивлялся и ничего не боялся, и потому он шел через странную ночь такой же безмятежный и спокойный, как фермер, который идет по темноте перед восходом в свой коровник.

Снова след Пэн-эт-ли оборвался на краю утеса; но на этот раз не было никаких признаков, что она прыгнула за