Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон Страница 97

мятежников. И бомбардировки, и рассказы беженцев имели чрезвычайно пагубные последствия, вызывая вспышки массовой ярости, которые республиканские власти зачастую не могли сдержать. Ночью 7 августа в Мадриде в отместку за первый бомбовый налет была убита группа правых заключенных. В ответ на насилие в целом и на эти убийства умеренный социалист Индалесио Прието выступил по радио с речью, получившей широкую огласку. Он фактически был теневым премьер-министром с 20 июля по 4 сентября, хотя официально служил лишь советником кабинета министров, который возглавлял профессор Хосе Хираль, республиканец-либерал. В большом кабинете в Министерстве военно-морского флота Прието неустанно работал над тем, чтобы направлять в нужное русло хаос, царивший в правительстве Хираля. 8 августа он заявил:

Даже если ужасным и трагическим сообщениям о том, что произошло и продолжает происходить на территориях, подконтрольных нашим врагам, можно верить, даже если день за днем мы получаем списки имен товарищей, любимых друзей, чья преданность идеалу привела к их гибели от рук предателей, не повторяйте, я прошу вас, я умоляю вас, не повторяйте их поведения. Встречайте их жестокость своей жалостью, их дикость – своим милосердием, отвечайте на бесчинства врага своей великодушной доброжелательностью. Не подражайте им! Не подражайте им! Будьте лучше их в своем нравственном поведении! Будьте лучше их в своем великодушии[895].

Прието упомянул об этом выступлении в своей речи в Чили в конце войны: «Я прошу вас привести мне хоть одно слово милосердия, произнесенное мятежниками. Я прошу вас привести мне слова милосердия от гражданских лиц, которые поддерживали мятеж, если таковых нет со стороны военных мятежников. И наконец, я прошу вас, с еще бóльшим основанием, привести мне (потому что мне не известно ни об одном) хоть одно слово, подобное моему, произнесенное каким-либо представителем католической церкви в зоне контроля франкистов публично перед кровожадными толпами»[896]. О попытках Прието остановить насилие позже свидетельствовал Феликс Шлайер[897]. Одним из способов, с помощью которого Республика пыталась спасти жизни людей, было ее терпимое отношение к сомнительной законности аренды зданий несколькими посольствами, включая посольство Шлайера: в этих зданиях предоставлялось убежище – иногда за деньги – сторонникам мятежников. Опять же, усилия по обеспечению условий для выезда из Испании тем, кто находился под угрозой, не имели аналогов на стороне мятежников[898]. После войны единственным посольством, предоставившим убежище побежденным республиканцам, стало посольство Панамы. Оно подверглось налету фалангистов, и те, кто там укрывался, были схвачены.

Обращение Прието от 8 августа поддержали социалисты и республиканцы левоцентристского толка, которые также выразили обеспокоенность тем, что облавы ополченцев-экстремистов затрагивали добропорядочных граждан. Однако большинство представителей левых сил не обратили на него внимания[899]. Особенно это касалось социалистической молодежи, все больше сближавшейся с коммунистической партией. Они нападали на Прието с 1934 года. Так, один из самых видных взрослых последователей Ларго Кабальеро, Карлос Бараибар, редактор левосоциалистической газеты Claridad, через два дня после выступления Прието опубликовал жесткую редакционную статью под заголовком «О Речи. Ни братья, ни соотечественники». В ней, признавая великодушие и добросовестность Прието, он утверждал, что нельзя считать братьями тех, кто взялся за оружие против Республики и убивает рабочих, чтобы поработить их в условиях диктатуры. Он ссылался на «землевладельцев-феодалов, воинственное и антихристианское духовенство, военных варваров, возглавляющих кампанию, псевдоинтеллектуалов, которые их оправдывают, и банкиров, которые их финансируют»[900].

В тот же день в ежедневной газете коммунистической партии Долорес Ибаррури ответила Прието в аналогичных выражениях:

Мы должны их уничтожить! Мы должны раз и навсегда покончить с угрозой государственного переворота, с военным вмешательством! Слишком много крови пролито, чтобы мы могли простить, пока чудовищные преступления, многочисленные убийства, совершенные холодно, садистски, давят на нас, как глыбы свинца… Мы не должны соглашаться ни на одно помилование;

и если в какой-то момент мы почувствуем слабость, пусть память о сожженных заживо товарищах, об убитых детях, об искалеченных мужчинах станет тем толчком, который укрепит нас в тяжелой, но необходимой работе по уничтожению врагов демократии и Республики[901].

Подобное мнение выразило и ополчение коммунистов 5-го полка. Под заголовком «Жалость? Милосердие? Нет!», его рупор, Milicia Popular, заявил: «Борьба с фашизмом – это битва на уничтожение. Жалость была бы поощрением для фашистских бандитов. Где бы они ни проходили, они сеют смерть, горе, страдания. Они насилуют наших женщин. Они сжигают наши дома… Жалость? Милосердие? Нет, тысячу раз нет»[902].

Один из ближайших соратников Прието, Хулиан Сугасагоития, редактор El Socialista, решил не печатать личные обвинения, подобные тем, которые в анархистской прессе часто приводили к убийствам. «Мы работали, – писал он позже, – чтобы укрепить доверие народа и авторитет правительства». Марселино Доминго, председатель умеренной Izquierda Republicana Асаньи, дал интервью Milicia Popular. Отметив, что международный авторитет Республики находится в руках ополченцев, он сказал, что они должны завоевать репутацию «смелых, но и цивилизованных людей; полных решимости уничтожить врага на поле боя, но и проявляющих христианское уважение к правам противника, когда он уже не боец, а пленник… Для каждого ополченца важно иметь на груди медали за героизм, но еще важнее, чтобы он мог держать голову высоко и показывать, что его руки чисты». Воздействие его слов, несомненно, было ослаблено подробностями о зверствах мятежников, о которых сообщалось в других разделах газеты[903].

В зоне контроля мятежников такой неоднозначности не наблюдалось: там рабочий класс и либеральная буржуазия либо уже были истреблены, либо их запугали до состояния почти полной пассивности. В противоположность этому, республиканцы в зоне своего контроля не позволяли разгуляться экстремистским порывам и восстанавливали государство несмотря на кризис государственной власти, спровоцированный военным переворотом, и последовавшие за ним внесудебные злоупотребления. Ополченцы из партий наиболее левого толка и профсоюзов были полны решимости уничтожить представителей церкви, армии, высшего класса и нелиберальной буржуазии. Другими словами, они стремились создать революционное общество для борьбы с военно-фашистским государством. Однако республиканский истеблишмент и бóльшая часть социалистических и коммунистических партий выступали против этого, поскольку понимали, что Республика нуждалась в поддержке западных демократий, для чего требовались закон и порядок. Соответственно, они пытались воссоздать структуры, которые позволили бы установить много-классовую демократию. Решительность экстремистов делала эту задачу чрезвычайно сложной.

Широкомасштабный террор продолжался около пяти месяцев и постепенно ослабевал в течение следующих четырех. Ненависть к духовенству разжигалась свидетельствами заоблачных богатств церкви, а также примерами того, как священнослужители сражались на стороне мятежников[904]. В республиканской прессе часто появлялись сообщения о богатствах, найденных при обысках монастырей и другой церковной собственности. В начале