Сибирский приключенческий роман 4 - Татьяна Ивановна Ефремова Страница 95

После мыса Мужинай, в бухточке, наткнулся на базу то ли геологов, то ли ещё каких учёных – несколько домиков, вездеход, какое-то оборудование, людей никого не видно. К сосне прибита фанерка, на ней написано: «Здесь рыбы нет. Директор стадиона». Юмористы, насмотрелись «Ералаша» и написали это для проходящих мимо туристов. Я посидел, никто не появился, и я потопал дальше, к мысу Большая Коса, его уже видно на горизонте, но далеко, зараза. На этом мысу есть зимовье, про которое мне говорил его хозяин из села Байкальского, я запланировал, что ночевать буду в нём. Так я и шёл до него вдоль берега, у самой воды. Идти не совсем удобно, особенно, когда булыжники большие, да все разных размеров, ноги в ступнях крутятся туда-сюда, того гляди вывернутся. Всё чаще стали попадаться медвежьи следы, вернее, их кучи, кладут прямо на берегу, не стесняются. Я сначала считал, досчитал до десяти, сбился, а потом перестал обращать на них внимание, только ору периодически, чтобы уходил с дороги (медведь). Видимо, слышит, уходит.

Вышел на мыс – преградила путь речка, тоже называется Большая Коса. Здесь, на севере Байкала, мысы намываются речками, которые выносят с гор песок, камни, всё это откладывается в устье, и образуются мысы, порой значительные. И названия одинаковые – какая речка, такой и мыс. Большую Косу форсировал с палкой, глубина по пояс, но течение слабое, перешёл легко. После речки не стал отжиматься и выливать воду из ботинок, до зимовья уже немного осталось, а вечереет, не стал терять время. Рюкзак все плечи оттянул, то на одну сторону его передвину, то на другую, уже не знаю, куда его пристроить – скорей бы это зимовье! Кое-как дошёл, было девять часов вечера, уже солнце спряталось. Я сбросил рюкзак и облегчённо вздохнул. Зимовье хорошее, просторное, но неухоженное, внутри грязно, прикасаться ни к чему неохота. Я сварил молочную кашу из «четыре злака», поел на улице у костра и завалился спать без задних ног.

24.07.2014 г., четверг

Проспал десять часов без просыпа, вот это я вчера ухайдакался – прошёл километров тридцать, не меньше. Утром встал – утро ясное, тёплое, солнце уже высоко. Я с удовольствием искупался в Байкале, освежился, вчерашней усталости как не бывало. Пошёл дальше, следующий мыс – Хибелен. Он не наносной, гора выпирает в море и обрывается живописными скалами сиреневого цвета, а у подножия скал валуны разных цветов – красного, белого, серого. Очень красиво, но двигаться от этого не легче. Лезу по скалам, по валунам, карабкаюсь на огромные камни, а то и спускаюсь в воду, иду вброд, порой по пояс. Дует свежий ветерок, на море волнение, и это усложняет переходы по воде. Набегающей волной тебя прижимает к скале, это приятно, чувствуешь себя надёжно; зато, когда волна откатывается, она и тебя оттягивает за собой, тут уж стараешься уцепиться за малейший выступ, за малейшую трещинку, чтобы не утащило на глубину.

Несмотря на тёплый день, ноги у меня замёрзли, остановился погреться и отдохнуть. Купаться не тянет – накупался. У меня в среднем получается: один час иду – полчаса отдыхаю, но я строго этого не придерживаюсь, смотрю по местности и по усталости. Байкал расширился, другого берега уже не видно совсем. Да и видимость неважная – где-то горит тайга, чувствуется дым в воздухе. Ещё одна проблема – моё левое плечо. Ещё в самые первые дни, когда я в мокрой одежде продирался через завалы вдоль Горемыки, я стёр лямкой рюкзака левое плечо до мяса, и теперь на каждом привале заматываю его футболкой, сложив в несколько раз, чтобы меньше давило. Когда раздеваюсь, приходится футболку отдирать от раны вместе с коростой, ясно, что заживлению это не способствует, не говоря о том, что это просто больно. Терплю.

Шёл-шёл по кромке воды и упёрся в скалу, отвесно падающую в Байкал. Пришлось лезть наверх, в тайгу, надо найти тропу, должна быть. Долго лез с набором высоты – кругом завалы, дебри, жара, комары, но всё-таки нашёл. Не ахти какая, старая и заросшая, но это лучше, чем ломиться напролом. Тропа идёт высоко от воды по крутому косогору, шёл, придерживаясь правой рукой за траву, а влево, вниз, лучше не смотреть – очень высоко. Жарко, душно, воды у меня с собой нет (зачем лишний вес тащить?), но большой жажды нет, я на привале напился от души. На тропе лежал большой плоский камень, медведь его вывернул и перевернул, что-то искал – вот силушку некуда девать! Почти час продвигался по тайге, потом тропа стала снижаться и спустилась вниз, вывела на поляну. На поляне сгоревшее зимовье, всякий мусор разбросан, трава не примята – никто здесь не бывает. Опять пошёл у воды, берег стал получше – крупные камни, галька. Иду осторожно, не торопясь, каждый шаг смотрю, где поставить, чтобы не оступиться.

Встретилась длинная песчаная коса, на ней полно следов медведей, идут цепочками по песку и в ту, и в другую сторону, направление видно по когтям. Песок кончился, и следы исчезли, но я понимаю, что их просто не видно на камнях. Моим главным оружием против медведей остаётся шумовое сопровождение – крики, песни, стуки; главное, чтобы медведь меня услышал издалека, испугался и убежал. Песен я знаю великое множество, всё, что по радио поют, пою и я. Но особенно часто пою пионерскую песню про юного барабанщика, запомнил её с далёких детских лет. Она бодрая, хорошо подходит под шаг и начинается очень подходяще: «Мы шли под грохот канонады…» Я маленько переделал, пою и комментирую текст в голове:

Мы шли под грохот КАМНЕПАДА,

Мы смерти смотрели в лицо,

Вперёд продвигались отряды

Спартаковцев смелых бойцов. —

Это почти про меня.

Средь нас был юный барабанщик,

В атаку он шёл впереди

С весёлым другом-барабаном,

С огнём большевистским в груди.

Вот так нас с детства и учили: только вперёд, с барабаном – на пулемёт.

Однажды ночью на привале

Он песню весёлую пел,

Но, пулей вражеской сражённый,

Допеть до конца не успел.

Ночью на привале спать надо, а не петь, тем более что враг близко, вот пулю и получил. Глупо.