Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 9

Вершину этого созвездия региональных судов венчал Национальный трибунал, председателя которого назначало правительство и чьи должностные лица также были радикальными консерваторами. Избранный первым Энрике Суньер был в этом смысле особенно символической фигурой. Будучи профессором педиатрии и доверенным лицом во время предыдущей диктатуры, Суньер считал, что величайшей ошибкой Примо де Риверы было то, что он проявлял чрезмерную «падкость к кровопролитию»[61], причем уже не по отношению к обычным красным и черным подрывникам, но прежде всего к сотрудникам предательского и чуждого Института свободного образования (Institución Libre de Enseñanza, ILE). Как ясно из прочтения его работы «Интеллектуалы и испанская трагедия» (1937) – Карлос Кастилья дель Пино, чуткий к психологическому дисбалансу, назвал ее «одной из самых подлых книг, которые я когда-либо читал»[62], – это было ошибкой, повторять которую они не собирались. Его назначение в феврале 1939 года стало однозначным предупреждением для тех пребывающих в изгнании либеральных штурманов, которые надеялись, что их помощь потребуется для послевоенного восстановления. Обеспокоенный в первую очередь, как всякий либерал, своим личным положением, встревоженный Ортега-и-Гассет, видимо, наконец понял это, написав Грегорио Мараньону, что «если это подтвердится, это будет самым печальным известием, которое я получил из Испании за последние полтора года […] на данном этапе оно потребует от меня принятия […] важнейших решений относительно моего собственного будущего»[63].

В декабре 1940 года Энрике Суньера сменил другой старый знакомый, Венсеслао Гонсалес Оливерос, также университетский профессор, генеральный директор по образованию при Примо де Ривере, столь же одержимый ILE, и чей ужасный репрессивный послужной список в должности гражданского губернатора Каталонии позволил ему теперь выполнять двойную работу: председателя Национального трибунала по политическим делам и вице-президента Трибунала по подавлению масонства и коммунизма (Tribunal para la Represión de la Masonería y el Comunismo, TRMC)[64]. Последняя должность была учреждена после публикации 1 марта предыдущего года одноименного закона, что оказалось совершенно излишним в отношении LRP, поэтому все указывает на то, что его разработка была ответом на личную одержимость диктатора тайными обществами и Коммунистическим интернационалом. Так, в соответствии с теориями священника Хуана Таскеца – близкого друга падре Хосе Марии Буларта, личного капеллана Франко – и благодаря его собственной подписке на «Бюллетень Международного соглашения против Третьего интернационала» (Bulletin de L’Entente Internationale contre la Troisième Internationale)[65] масонству и коммунизму были официально предъявлены обвинения не в чем ином, как в «упадке Испании […] потере колониальной империи […] потрясениях, ускоривших падение конституционной монархии […] и ужасной атеистической, материалистской, антимилитаристской и антииспанской кампании, которая предполагала сделать нашу Испанию сателлитом и рабом преступной советской тирании»[66].

Состав этого культового трибунала в очередной раз отразил баланс между различными группами франкистской коалиции. Его лидер, назначенный непосредственно каудильо, был окружен «генералом армии, иерархом FET и JONS и двумя юристами». Являясь образцом карлистской традиции, что отразилось на всей судебной концепции диктатуры, первым председателем трибунала стал традиционалист Марселино де Улибарри Эгуилас, которому во время войны было поручено изъятие документации для последующих репрессий – с 1938 года было создано Государственное управление по изъятию документов (Delegación del Estado para la Recuperación de Documentos, DERD), – человек, пользующийся максимальным доверием как Франко, так и Серрано Суньера, которых он знал со времен своего пребывания в Сарагосе. Отладив работу своей организации, в чем ему помогал Луис Карреро Бланко, капитан фрегата, который с некоторых пор проводил больше времени на суше, чем в море, Улибарри вскоре уступил свой пост другому военнослужащему, «по-собачьи верному» генералу Андресу Салике[67], хотя остался в составе трибунала. В любом случае для вице-президента Гонсалеса Оливероса эти перестановки не представляли особой проблемы, поскольку с тех пор, как было принято решение об объединении всех политических сил, «парламентаризма в Испании нет и, даст Бог, никогда больше не будет, а Новая испанская политика может звучать исключительно по-фашистски, хотя и не является собственно „фашизмом“, заимствованным за рубежом»[68].

Что касается последнего предостережения, любое признание того, что диктатура нашла свою модель государства за пределами национальных границ, было политически рискованно, особенно после стольких лет ожесточенной критики ILE за его предполагаемый иностранный характер. Но не было это и изолированным притязанием, поскольку в соответствии со своей ультранационалистической природой каждое фашистское движение и каждый фашистский режим всегда отрицали, что черпали вдохновение в опыте, чуждом их собственным национальным особенностям, несмотря на то что все они отталкивались от первоначальной модели Муссолини. Кроме того, в отношении таких персонажей, как Вальехо-Нагера, Энрике Суньер или Гонсалес Оливерос, утверждение, что испанский путь к тоталитаризму не заимствованная идея, а переосмысление традиционной идеологии, было гораздо более созвучно их личному пути.

И все же внедрение нового в старое и вовлечение армии и судебных органов в фарс фашистского правосудия были обычным явлением во всей Европе. Нельзя забывать, что Tribunale Speciale per la Difesa dello Stato, высший суд итальянского фашизма, учрежденный в ноябре 1926 года, состоял из профессиональных военных и членов фашистской милиции – его первым председателем был генерал Карло Санна, – которых сопровождал инструктор военной магистратуры[69]. Со своей стороны, печально известный Народный суд (Volksgerichtshof), созданный Гитлером в апреле 1934 года, объединял двух профессиональных судей с тремя помощниками из рядов нацистской партии, к тому же был вдохновлен специальными юрисдикциями, созданными в консервативной Баварии после поражения Восстания спартакистов. И в том и в другом случае преобладающий в юридической профессии позитивизм и представление о судьях как о «neutrales funzionari dello Stato» (нейтральных государственных служащих) привели к тому, что фашистское и национал-социалистическое законодательство было разъяснено и применено без каких-либо серьезных сомнений. Даже бывшие консервативные министры юстиции, такие как Франц Гюртнер, приветствовали восстановление смертной казни и поощряли ее применение задним числом в отношении опасных для общества граждан и коммунистов[70].

Логично, что представители обоих отделений единой партии все больше присутствовали в судах этого типа, которые, в свою очередь, заслонили собой обычное правосудие, что было возможно только в радикализованном контексте мировой войны и на колониальных территориях (Триполитания) или оккупированных (Генеральное правительство в Польше)[71]. Фаланга, напротив, всегда сохраняла те же пропорции власти по отношению к другим сословиям правовой структуры, что было истолковано как проявление слабости. Однако в долгосрочной перспективе этот смешанный способ включения в государственный аппарат оказался на самом деле гораздо более эффективным.

Параллели касаются не только происходящего в Италии и Германии, юридическая мимикрия мер, принятых вишистской Францией, впечатляет. Так, сразу после начала национальной революции военные суды Французского государства осудили Шарля де Голля за государственную измену, лишив его всего имущества и даже французского гражданства. Он был не единственным. В июле