Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 88

действовал непосредственно по законам США, в суверенных странах, к тому же в мирное время велись переговоры о принятии специального протокола, в котором регулировались различные правовые аспекты – такие, как юрисдикция в случае совершения преступлений, признание дипломов и водительских прав, налоговые вопросы и свобода передвижения – обычно с помощью сочетания законодательства страны происхождения и принимающей страны. Все это регулировалось в рамках НАТО, которое в июне 1951 года созвало с этой целью многостороннюю конвенцию, на основе которой было подписано Status of Forces Agreement (SOFA), принятое всеми и каждым из его членов. Однако поскольку фашистское происхождение режима (а не его диктаторский характер, о чем свидетельствует включение в OTAN-SOFA Португалии) делало признание ее законодательства политически невозможным, американские переговорщики настояли на том, чтобы их персонал пользовался юрисдикцией по запросу, весьма близкой к дипломатическому иммунитету. Подобный отказ мог быть приемлем для франкизма как системы, поскольку от этого зависело его выживание, но принижал права любого из его граждан в случае возникновения частных претензий к персоналу баз и их семьям. Вероятно, он даже об этом бы не узнал, поскольку этот статут был секретной статьей, приложенной к Оборонительной конвенции (статьи XVII и XVIII)[616].

Не ведая о такого рода проблемах, большинство жителей городов, выбранных для размещения баз, восприняли их появление со смесью любопытства и предвкушения, ожидая появление возможностей для бизнеса, которые, казалось, открывались с приходом американцев. Имело место и определенное удовлетворение от непосредственного участия в реализации соглашения, столь охотно заключенного режимом; это чувство проистекало из прочтения политических событий в национальном ключе, широко распространенного в начале 1950-х годов. По мере того как делалась очевидной незначительность экономического воздействия на местном уровне, при этом возникали нарушения общественного порядка со стороны военных, а потенциальный риск стать жертвой ядерного удара стал более ощутимым – расположение баз вблизи густонаселенных пунктов противоречило всем протоколам, которым следовали страны НАТО, что свидетельствовало не столько об отсутствии у диктатуры навыков ведения переговоров, сколько о недостаточном внимании к собственному населению – недовольство не только росло, но и уступило место ответным действиям. К тому же все это происходило на фоне растущей переоценки факторов регионального и муниципального характера.

Тем не менее, как и в других городах мира, где размещались военные базы США или НАТО, вокруг них постепенно формировались микрокосмы культурного влияния и проникновения – публикации, радиостанции, кафедры американистики, а также центры общения, которые пытались воспроизвести американский образ жизни, – рестораны, музыкальные клубы, боулинг, – очень привлекательные для той части молодежи, которая происходила из местной элиты или имела профессиональный доступ к объектам. Это сочетание «мягкой силы» с «жесткой силой» было неизбежным следствием Мадридских соглашений, и на самом деле власти Соединенных Штатов прекрасно осознавали, что базы служат авангардом общей американизации Старого Света. Так, на почве интеграции в западную оборонительную систему открылись двери для заключения других соглашений, таких как испано-американские соглашения в области кинематографа от января 1952 и ноября 1953 года, очень похожие на те, которые были заключены с Великобританей или Данией, верное отражение политической стратегии, отраженной в слогане «Все следует за фильмом»[617]. А также для участия в важных программах подготовки технических и интеллектуальных кадров, таких как «Программа для иностранных лидеров» и знаменитая программа Фулбрайта, которые способствовали тому, что традиционный филогерманизм национальных академических кругов перешел на англосаксонскую орбиту[618]. В этом отношении, опять же, Испания ничем не отличалась от других стран. Ее культурные привычки и стандарты потребления, как мы увидим в следующих главах, также быстро приспособились к требованиям «Непреодолимой империи», по меткому выражению Виктории де Грация.

Логично, что были и те слои, которые после объявления о Мадридских соглашениях ясно давали понять, что не желают американизироваться. С одной стороны, к ним относились практически все антифранкистские круги, как в мире, связанном с КПИ, так и в либеральных слоях, и среди некоммунистических левых. Для первых соглашение между обоими правительствами означало не что иное, как подтверждение тезиса, что ради защиты своих незаконных интересов капитализм готов отказаться от своего хрупкого демократического облика. Они осуждали то обстоятельство, что «независимость отечества была позорно продана империалистам-янки», и призывали отказаться от «декадентской литературы» и «морфинистов, дегенеративных интеллектуалов, извращенцев […] которые ставят в пример нашему народу переводы и фильмы янки»[619]. Для вторых разочарование было еще большим, и после невмешательства во время гражданской войны и ложных обещаний поправок, которые были сформулированы во время мировой войны, это было продолжением все той же печальной истории. Для этих прогрессивных сил, мало интересовавшихся политическими тонкостями, которые отличали вступление в НАТО от двустороннего соглашения, обеление диктатуры означало непоправимый ущерб (в значительной степени длящийся и по сей день) имиджу сверхдержавы. Такова была цена, о которой американская дипломатия прекрасно знала, поскольку сам Стэнтон Гриффис предупреждал в 1951 году, что «не исключено, что помощь режиму Франко будет стоить Соединенным Штатам, по крайней мере временно, уважения и доброго расположения тех испанцев, которые были нашими друзьями на протяжении последних пятнадцати лет»[620].

Однако было бы неточно приписывать нежелание американского присутствия исключительно демократической оппозиции. Как мы уже отмечали ранее, значительная часть франкистской элиты, воспитанная на ультранационализме и стремлении к испанскому мировому влиянию, управляемому с полуострова, а не из Вашингтона, также противилась обнадеживающей формуле: «Мы с радостью приветствуем вас, американцы»[621]. Поскольку политическая и экономическая реальность режима требовала принятия подобного международного вассалитета, эти элиты пытались утешить себя, культивируя во всех видах культурных продуктов стереотипы, традиционно приписываемые среднему американцу – условным персонажам «Бэббита» Синклера Льюиса с его критикой маркеров американского прогресса, – такие как отсутствие рефлексии и чрезмерный материализм. Таков был способ заявить о предполагаемом моральном и культурном превосходстве, более чем сомнительный, однако очень понравившийся испанской публике. Нечто из всего этого было в возрожденной фигуре идальго дона Луиса и в капюшонах ку-клукс-клана, которые были показаны в знаменитом фильме Луиса Гарсии Берланги «Добро пожаловать, мистер Маршалл!» (1953), получившем награду за лучшую комедию на Каннском кинофестивале, неизменно восприимчивом к европейской самобытности, который только выигрывал от того факта, что его практически невозможно было перевести, так что до недавнего времени в нем не было английских субтитров[622].

Двойной дискурс диктатуры

Как и в случае с абстрактным искусством, сложно предположить, что франкистская цензура была недостаточно умна, чтобы оценить критическое содержание фильма Берланги[623]. Напротив, его создатели отлично понимали, что такого рода осторожные националистические высказывания безвредны и в то же время необходимы. Помимо точечных жалоб – актер Эдвард Г. Робинсон, председатель жюри в Каннах, назвал сатиру «нападкой на Америку», – его нулевой оборот на международном рынке и ничтожный критический