Путешествие в Турцию и Египет. Жизнь, нравы, обычаи - Евгений Львович Марков Страница 80

Только в Египте лишение погребения было таким тяжким наказанием, которого трепетали даже самые могущественные и жестокие цари.

Могила стала поэтому и идеалом художественных созданий Египта, самым подходящим памятником дел добродетельного человека, самым обычным выражением его нравственных и религиозных обязанностей.

Могила стала и самым нужным, самым наглядным поучением народа, полезнейшим наследием, которое мог ему оставить его вождь или герой.

Пирамида и была именно этой идеальной могилой, всем отовсюду видной, никогда не сокрушимою, всегда всем напоминающей грядущий неизбежный жребий. Это воплощенное в камень «memento mori»[39] своего рода, произнесенное в назидание тысячелетиям благочестивым отцом народа, который и по смерти хотел заботиться о нравственном воспитании его.

Пирамида своею громадностью и несокрушимостью, равнявшими ее с вечными созданиями природы, своим геометрическим совершенством, которое люди привыкли видеть только в каком-нибудь нерукотворном своде небесном, должна была говорить им о вечности, ожидающей человека после видимой смерти его, о ничтожности того случайного мгновения, которое он, слепотствующий, считал своею жизнью.

В этой несокрушимой могиле своей царственные строители берегли, под покровом таинственных священных талисманов, в неразрушимой толще камней, бренные тела свои, старательно очищенные от всего гниющего и нечистого, разукрашенные, как на свадьбу, в богатые одежды и футляры; надушенные ароматами, вполне достойные воспринять в себя, когда настанет тому время, отлетевший от них в час смерти облагороженный и очищенный дух.

С этой точки зрения нет причин удивляться – как это делают многие – тому, что Египет, славившийся своею долговечной и блестящей цивилизацией, оставил на память о себе только одни гробы.

По прекрасному выражению французского поэта-путешественника, «tout est tombeau chez le people qui n'est plus. Quand l'homme a passé, les monuments dé sa vie sont encore plusvains que ceux de sa mort»[40].

Раз уясняется священный характер пирамиды, делаются сами собою понятны и своеобразные условия ее постройки. В теократическом государстве, подобном Египту, и архитектура, и геометрия, и астрономия – все было проникнуто религиозным характером. Науки и искусства составляли в нем только особые разветвления священных тайн храма, только известные страницы из общей книги мудрости его многоученых жрецов, рядом с талисманами и каббалистическими формулами.

На фоне Сфинкса. Фото 1850—1860-х гг.

Поэтому и устройство знаменитых царственных гробниц могло совершиться не иначе как с строгим соблюдением разных геометрических и астрономических приемов, известных тогда только немногим посвященным иерофантам и имевших, по их убеждению, таинственное влияние на судьбу умершего.

Оттого-то пирамида являлась своего рода воплощением геометрических формул, гигантским каменным кристаллом идеальной правильности; оттого-то она и поражает астрономов удивительным соответствием своим со многими фактами небесного свода и земного глобуса. Между прочим, из глубины ее коридора даже днем видна Полярная звезда, а каждая сторона ее математически верно обращена на север, восток, юг и запад[41].

В великих памятниках прошлого есть одна сторона, которая часто возбуждает недоразумения и о которой тут кстати сказать несколько слов.

Многие из нас любят укорять задним числом тщеславных строителей не только пирамид, но дворцов, и храмов, и всяких других монументов и чудес света, во имя защиты бедной трудящейся половины человечества. Вопрос этот действительно обоюдоострый и деликатный.

Действительно, невозможно не применять к грандиозным предприятиям вождей народа какой-нибудь нравственной мерки. Правитель народа, разумеется, обязан считаться с силами этого народа и не забывать его будничных нужд ради какой-нибудь художественной славы. Но целая бездна лежит между этою обязанностью благоразумия и нелепым учением, которое отвергает значение и законность всего того, что созидается не во имя насыщения голодающего чрева.

Человеку, человечеству, нужен не один только кусок хлеба насущного. С одним этим насущным хлебом, без высших задач своего духа, которых достижение иногда стоит ему больших трудов и страданий, с одним материалистическим принципом («justice distributive»[42]), восхищающим в последнее время столь многих близоруких друзей его, человечество обратилось бы в животное, очень жалкого и очень низкого типа.

Убивая в себе потребность творчества, человек теряет высшую сторону своего существования, так сказать, божественность природы своей.

Скот не творит ничего. Скот питается и плодится. Творит только Бог. В творчестве проявляется Его сила, Его бытие. Идеал человеческой жизни, разумеется, должен стремиться подражать божественному, а не скотскому. В этом и заключается высокое значение прекрасного среди людей. С глубочайших времен древности люди силы, власти, таланта чувствуют неодолимую потребность создавать что-нибудь небывалое, великое, чему бы удивлялось и чем бы наслаждалось человечество, что хотя несколько напоминало бы ему вековечные создания Божества… И вот являются грандиозные купола неба в мраморном храме, с золотыми солнцами наверху, являются леса порфировых колоннад, высоких, стройных, как стволы пальмового леса, являются горы-пирамиды из глыб гранита, со своими таинственными пещерами… И все эти славные монументы, воздвигавшиеся в прославление Бога или в память великих мужей и героев, как ни дорого стоили они трудящейся толпе, даже для нее, для темной толпы, лишенной существенно необходимого, имели всегда глубокое и плодотворное значение, направляя ее помыслы к бескорыстным и возвышенным идеалам. И до сих пор наш простой крестьянин, при всех тяжких условиях своего ежедневного быта, при всей кажущейся исключительности своих забот о сохе и хлебе, торжествует и радуется душою, глядя на созданный его грошами приходский храм свой, полный великолепия сравнительно с его хатою и так мало соответствующий его средствам. Он чувствует инстинктом, если не понимает сознательно, что благороднейшая часть его духовного существа живет в этом создании его коллективного создания своей человечности, своих божественных сил. И это чувство наполняет его гордостью, возвышает его и будит в нем все хорошее: и благочестие, и патриотизм, и братское расположение к брату-человеку. Без этих наглядных воплощений духовных идеалов в каком-нибудь прекрасном и великом сооружении народы потеряли бы и веру в Божество, и культ геройства, и самое чувство родины, оскотинились бы в своих исключительно-материальных заботах жизни. Если требовать от людей, чтобы они творили только одно полезное чреву, оставляя без удовлетворения, как праздную роскошь, высшую потребность прекрасного, то следовало бы требовать и от природы, чтобы вместо бесконечной выси никому не доступных и никому, по-видимому, не нужных, голубых небес висели над нашими головами доступные всякой голодной руке печеные хлебы, вместо бесплодной красоты цветов везде