Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма Страница 76

в Эдем» и Карлосом Хименесом в сериале, озаглавленном непосредственно «Квартал», – поскольку распад профсоюзов и рабочих и крестьянских организаций препятствовал более обширной координации. Аналогичным образом, как только исчезла любая возможность союзнического вмешательства, также участились попытки выживания, в большей степени индивидуального и семейного, нежели коллективного, за счет внутренних миграционных потоков в северные столицы, особенно в Барселону и промышленные районы в ее окрестностях. И даже эмиграции за границу, все еще подпольной, но приобретавшей все более широкие масштабы к концу десятилетия. Так, несколько тысяч человек из приграничных провинций пытались перебраться во Францию в качестве «экономических беженцев», в то время как канарцы, галисийцы и прежде всего баски, многие из которых были квалифицированной рабочей силой и логистически поддерживались сетью ассоциаций, связанных с PNV, устремлялись за море, в процветающую в ту пору Венесуэлу[540]. Все это происходило при полном понимании со стороны франкистских властей, осознававших невозможность препятствовать этому оттоку, дабы не провоцировать социальные взрывы. Но, по-прежнему тяготея к профашистской логике, которая связывала силу нации с ее способностью увеличивать и удерживать свое население, власти пытались, как могли, заглушить миграционные потоки.

Молчание, по сути, было еще одним неотъемлемым элементом послевоенной эпохи. Молчала вся страна. Власти, как мы уже видели, молчали не только об эмиграции, но и в отношении любых событий, которые могли бы противоречить их пропаганде, например о случившемся по неосторожности подрыве военно-морского склада взрывчатых веществ, разрушившем город Кадис летом 1947 года. Молчали и многочисленные интеллектуалы, как, например, вышеупомянутый Газиэль, бывший руководитель La Vanguardia, который поверял начатому в 1946 году дневнику, что хранить молчание – единственное возможное убежище для демократического разума, чтобы попытаться понять произошедшее и извлечь соответствующие уроки[541]. Упомянутая логика побудила Жорди Грасию блестяще доказать существование молчаливого сопротивления либерального толка, хотя, как мы видели, его наиболее выдающиеся представители замолчали только после того, как обнаружили, что никто не обращает на них ни малейшего внимания[542]. И, наконец, молчали народные слои, те самые пассажиры третьего класса, от которых удивленный Джеральд Бренан по возвращении на полуостров не смог добиться ни единого слова, что резко контрастировало с его предыдущим опытом. Все тот же Кастилья дель Пино увидел более глубокие причины такой перемены в поведении:

«…помимо физического молчания Кордовы, существовало и другое молчание, которое проистекало из неизбежного риска, связанного с произнесением слов. Да, можно было говорить, но очень хорошо зная, о чем, то есть о чем нельзя говорить. Любой человек, „симпатизирующий режиму“, мог заставить вас замолчать, услышав что-то, на его взгляд, неуместное […] была немыслима открытая критика не только Франко или его министров, но даже гражданского губернатора или алькальда. Те, кто мог говорить, молчали, а если говорили другие, то предпочитали не слушать […] только десять лет отделяли нас от окончания гражданской войны. Десять лет – это не так уж много, чтобы воспоминания, на которые запрещалось ссылаться, оставались столь трагически яркими. Люди не хотели говорить, даже те, кто был сторонником режима… Это молчание, навязанное насилием и страхом, несмотря на некоторые послабления и всевозможные нюансы, соблюдалось людьми моего возраста и старше до самой смерти Франко»[543].

Действительно, по мере того как недолгий период «Нарушенного молчания», организованного антифранкистскими партизанами, подходил к концу, лишь немногие отчетливые голоса изнутри режима осмеливались нарушить этот неписаный закон. Среди них – голос епископа Висенте Энрике и Таранкона, который в 1950 году опубликовал нашумевшее пастырское письмо «Хлеб наш насущный даждь нам днесь…», в котором обрушился на нехватку продовольствия и спекуляцию на черном рынке, перед лицом которых «мы не можем молчать. Мы не должны больше молчать. Вопли народа доносятся до Наших ушей […] и неизбежный долг вкладывает Нам в руки перо». Несмотря на непонимание со стороны начальства, Таранкон действовал не с оппозиционной целью полной рехристианизации испанского общества, а просто потому, что понимал, что некритичный союз между Церковью и диктатурой порождает новую волну недовольства. Пренебрежение потребностями общества и навязывание «религиозности по принуждению» «никоим образом не может стать эффективной и долгосрочной религиозной стратегией»[544].

Восточный ветер

Более озабоченный положением дел здесь и сейчас, франкистский режим, напротив, получал многочисленные политические выгоды благодаря своему конфессионализму. И не только на внутреннем плане, но и во внешнем театре, где он чувствовал себя вполне уверенно, особенно после объявления о том, что Советский Союз располагает атомной бомбой, и начале холодной войны.

В этом смысле антикоммунистическое устремление религиозного характера стало постоянным фоном для первого визита главы государства, принятого Испанией с республиканских времен. После нескольких месяцев отсрочек, вызванных арабо-израильской войной, 5 сентября 1949 года король Абдалла I высадился в порту Ла-Коруньи во время турне по Европе, направленного на содействие признания Иорданского Хашимитского королевства, на вступление которого в Организацию Объединенных Наций наложил вето СССР, что лишь усугубило восхищение «первым победителем в мире большевизма на полях сражений». После аллегорического залпа хозяин радушно приветствовал его в окружении Марокканской гвардии, популярного францисканского священника брата Хосе Вильяронги из братства Десенклаво – намек для посвященных на защиту святых мест, исторически возложенную на Испанию Ватиканом, – и еще одним святым отцом из тех либералов, которые хорошо ладят с диктатурой, арабистом Эмилио Гарсией Гомесом, который познакомился с королем Абдаллой I во время академической пропагандистской поездки, состоявшейся в 1947 году, и который в течение следующих двух десятилетий будет выступать в качестве франкистского посла в Багдаде, Бейруте и Анкаре[545].

Без решения проблемы преемственности антикоммунизм, католицизм и культурная дипломатия в равной степени характеризовали следующую государственную поездку, на этот раз с участием самого Франко, который в октябре 1949 года уже чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы совершить третий и последний выезд за границу. Разумеется, визит к доктору Салазару в соседнюю страну носил особый характер, тем более после широких приготовлений, проведенных его братом Николасом, а также атташе по прессе и культуре Хавьером Мартинесом де Бедоей и писателем-фалангистом Эухенио Монтесом. В новом проявлении символизма, призванном продемонстрировать прочность Иберийского пакта, Франко использовал недавно присвоенный ему титул гранд-адмирала Кастилии, чтобы совершить морскую остановку в устье реки Тахо, а затем устроить упомянутое всенародное чествование на площади Комерсио, впечатляющее прибытие по морю в Лиссабон и штаб-квартиру главы правительства Португалии. Позволив себе в очередной раз занять место Хуана де Бурбона, который отклонил его требования посетить вместе с ним дворец Келуш, и дав единственную в своей жизни пресс-конференцию, Франко был удовлетворен званием почетного доктора, присвоенным ему Университетом Коимбры, традиционной школой профессиональной подготовки бюрократической и политической элиты, включая самого Антониу ди Оливейру Салазара[546].

Сценический успех и почести со стороны диктатора Португалии не могли компенсировать того, что