Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев Страница 72

желаемой высоты. Но на больши́е глубины стандартные сети ставить невыгодно, ведь рыба, меняя высоту прохода, «перепрыгивает» через сеть. Поэтому для глубины стали готовить сети в полную высоту дели – по шесть, а иногда и по двенадцать метров. Эта хитрость позволяет, не увеличивая длину ставки, даже для отчёта по законной рыбалке с разрешением, облавливать в разы большие объёмы водной территории… Поэтому у нас сеть – это рыбацкая снасть до трёх, а дель – то же самое, но высотой до двенадцати метров.

Ставка раньше, в семидесятые годы, считалась двадцать пять метров длиной. Сейчас короче ста метров сетей нет, значит, обычно ставка зимой – это двести метров сетей, по сто с двух сторон от майны. Парадокс, но летом можешь вязать хоть пять сетей, хоть десять – в разговоре это «ставка».

– Я парочку ставок кинул, по километру… На больше времени не хватает, работать же ещё надо.

…Болтаясь на его «утлом судёнышке», растянули, по три метра высотой, триста метров длины сетей.

– Если ты везучий – завтра стрельнёт! Я эти сети в прошлом году насаживал и всё лето осени ждал. Думаю, судака черпанём. Ячея – на полста пять, леска двадцать два – паутинка! – Валерка, залезая по локоть в воду, выбрасывал из больших хозяйственных ванн сложенные там аккуратно сети. Я, как умел (неуклюже), оттягивался по ветру, придерживая лодку вёслами, не давая ей разогнаться и закрутиться. Сухая высокая сеть сразу не тонула, а вытягивалась ровной лохматой полосой, пугая меня длиной. Если бы я знал, что уже очень скоро выставить триста метров сетей будет детской шуткой, развлечением…

Выкинув из последней ванны, Валерка привязал на длинную верёвку груз и, оттянувшись, бросил его за борт на несколько метров.

– Ловись, рыбка, большая и ещё больше. – Он дурашливо поплевал в разные стороны, составил ванны одна в другую, завёл мотор и, не торопясь и рисуясь передо мной уверенностью, закурив, включил скорость.

На берегу, пока вытаскивали лодку, объяснял:

– Вода холодная и сети высокие – хорошо. На проверку пойдём через сутки, часов в пять вечера. Завтра приходи, наберём следующие, на замену. Чтобы после снятия работающих простоя не было. Сменку в другом месте поставим, а как немного стемнеет, мы тогда эти, сегодняшние, снимем. Вот и получится, что прогулов у нас не будет, понял, студент?!

Я ещё мало что понимал, но желание заработать заглушало и неуверенность, и страх, и где-то даже совесть. Сегодня я стал официально браконьером.

Ночью не спалось. Я вышел из дома, стараясь не разбудить родителей, которые всегда к осени «сходились» в одной комнате. Здесь любящий тепло батя самолично сделал небольшую печь, и морозными зимними ночами, а иногда и осенью они с матерью наслаждались её добрыми, уютными песнями.

Сюда же мать каждую осень перетаскивала фотографии моих старших сестры и брата. Для каждой рамки был свой гвоздь, и они, загнанные в стену давно, торчали недалеко друг от друга, почти потерявшие форму, толсто забеленные. Фото сестры, уехавшей за военным мужем двадцать лет назад, висело слева над печатным ковром с оленем, а брата, подавшегося за большой деньгой на север двенадцать лет тому, справа. В кухне оставались ещё фото детей сестры, но их домой не переносили, потому что ни разу воочию ребятишек не видели и, наверное, не чувствовали тяги. При мне родители о старших вспоминали очень редко, чаще именно тогда, когда от кого-то из них приходили письма. Я сам сестру помнил совсем смутно, брата – чётче. Но только потому, что уже семнадцатилетним парнем он учил меня, салагу, жить по-«пацански». При этом брат, как взрослый закурив папиросу, обычно «Север» или «Прибой», убеждал меня, что курить нельзя и если вдруг «засекёт» – набьёт морду. Я ему верил, и курить действительно не научился. Хотя иногда «за компанию» закуриваю, но лишь для того, чтобы ещё раз убедиться, как это гадко! Вообще, мы ждали их в гости постоянно, хотя об этом вслух не разговаривали, суеверно боясь сглазить.

…На улице после дневного ветра установилась полнейшая тишина. Перейдя от двора через дорогу, остановился на взгорье. Метрах в двухстах внизу, словно тусклое старое зеркало, на боку лежало водохранилище. От самого берега его пересекала жёлтая дорожка отражения луны и вдалеке, перескочив через полоску острова, сливалась с самой луной. Я залюбовался знакомым с детства хрупким покоем, совсем не наигранным, не придуманным, первобытно восторженным и волнующим. Две энергии – воды и земли – образовали здесь шаткий баланс, готовый в любой момент склониться на одну из сторон.

И вдруг откуда-то с непросматриваемой стороны воды страшный, явно предсмертный глухой крик: «Ю-ро-о-к», а затем эхом по берегам: «ок-ок-ок». Дрожь пошла по телу, и я, не понимая, что это, приподнялся на носочках и, уставившись в темноту, снова услышал: «ссу-к-а-а-а»…

Пытаясь понять, что это, побежал, слепо попадая ногами в ямы, а упав, с неожиданным облегчением прижался к земле прислушиваясь. Кругом было тихо и холодно. Может, показалось?

* * *

Деревня наша образовалась в 1953 году, когда на пути великой сибирской реки встала плотина ГЭС. Мои родители перебрались сюда в начале шестидесятых, откуда-то из-под Краснодара, с двумя детьми: помощницей, уже сформировавшейся девчонкой и грудным мальчишкой. С помощью совхоза они, сами строители, с такой же семьёй переселенцев построили добротный двухквартирный дом, где в правой половине от моря и поселились! Я появился вскоре после новоселья, в новой, рубленной опять же отцом, бане, на шлифованном матерью и сестрой осиновом полоке. А поскольку второй в моей жизни стихией, по пониманию, после земли была вода – всё, что происходило на ней и с ней, было для меня близко и понятно.

Сначала, после заполнения водохранилища, островов как таковых не было, а была огромная часть суши, замершая от нашей деревни через километровый образованный канал. Но сильные западные ветры, сдружившись с водой и получив возможность беспрепятственно разгоняться с фарватера, стали безжалостно рвать появившиеся на пути препятствия. Отпущенная человеком стихия, неудержимая и неконтролируемая, взялась за дело!

Первые годы каждую весну, пытаясь не допустить подтопления тающими в горах Алтая снегами, страхуясь, на ГЭС сбрасывали большой уровень воды. Мы, совсем салаги, перебравшись на «старую сторону» кто как мог, но обычно со старшими братьями, бегали по огромным, открывшимся, как в сказке, полям. Было очень интересно лазать по вынырнувшим из воды длинным деревенским улицам, состоявшим сейчас лишь из добротных каменных и кирпичных фундаментов, набирать в карманы разные вымытые отливом безделушки, часто находя даже старинные монеты. Нам было весело и радостно, потому были непонятны многие, приходящие сюда после нас, взрослые. Они большей частью плакали, заходя в обозначенные квадраты домов, всё время крестились, у кого-то вслух просили прощения…

Но больше всего, особенно в первые годы, пока перемещающееся от течений дно совсем не замыло его, собиралось людей на оставленном воде кладбище. Погост изначально находился в старом сосновом бору на взгорье, в километре от самой деревни, растянувшейся ниже по краю леса. Огромные сосны между могилами были спилены, и тяжёлые низкие пни держались из последних сил за родину, воткнув корни глубоко в землю. Между этими пнями чётко просматривались квадраты могил, оставленные на этом кладбище, а значит, совсем старые. И ещё были нетронутыми могилы, погребённые в которых на тот момент не имели родственников в деревне. Но старухи и деды, перевезённые к кладбищу с разрешения председателя на